И снова наступила осень, потом — зима. Эта зима была ещё трудней. Шерсть у Тяпы вылезла, кожа воспалилась и потрескалась. Он был совсем голый. Люди обходили его. Одни кричали: «Пошёл, пошёл…» (о, сейчас он прекрасно понимал, что значит это слово!), другие сочувствовали: «Бедный, бедный…», но все — и кричащие, и сочувствующие — обходили его стороной.
Тяпа и сам старался держаться подальше от людей, так спокойней. Часто он забирался в Ботанический сад и в беседке — с подветренной стороны — спал. Ему уже не снились ни Юрий Иванович, ни Тамара Юрьевна, ни весь их чистенький, тёплый дом, в котором и он когда-то жил — его мысли и чувства как будто тоже постепенно замерзали.
В жестокий февральский мороз, какой бывает только в конце зимы, он бы, наверное, погиб от холода и голода, но ему неожиданно повезло. По улице, пошатываясь, куда-то тащился один из этих зелёно-серый. В руках у него были толстые свёртки. Он уронил один из них, не заметил и побрёл дальше.
Тяпа не подошёл — подполз к свёртку, и внезапно у него от запаха потекли слюни. Он вонзил зубы в бумагу, она порвалась. Целый круг колбасы! Он ел, давясь, урча, задыхаясь. Если бы сейчас кто-то сунулся к нему, Тяпа дрался бы насмерть, защищая свою добычу. Но никого вокруг не было. Мерцали холодные звёзды, от мороза потрескивали деревья. Впервые за полтора года Тяпа наелся до отвала. Остатки он унёс в беседку, разрыл передними лапами снег, потом — землю, положил в ямку кусочки колбасы и носом засыпал свой тайник.
Чувство сытости — пускай недолгое — помогло ему протянуть последние зимние дни. Весной и летом он уже умел кое-как перебиваться…
А потом наступила осень сорок третьего года, третья осень. Тяпа внезапно услышал знакомый гул, тот самый, с которым совпали его беды и потери. Теперь он доносился, этот гул, с другой стороны и был ещё настойчивей и мощней.
Тяпа по-прежнему боялся его, но с возвращением гула возвращалась всё-таки и память о том, что было т о г да. Старый облезлый пёс снова увидел во сне пузатого баранчика, кубок из багряного стекла, длинноносого паяца. Ему приснилась еда, которую он ел из своей миски. — и он вздыхал и повизгивал.
Он проснулся совсем разбитым. Бесконечность жизни утомила его окончательно. Тяпа лежал под деревом и больше не вставал. На него сыпались сверху листья, покрывали его облезший бок, Тяпа не сбрасывал их, не шевелился. Ему было всё равно.
— Смотри ты, а собака живая, — сказал пожилой мужчина, — и вчера тут лежала, и сегодня.
— Живая, — вздохнула женщина, наверное, его жена.
Мужчина подошёл ближе. Тяпа смотрел на него, всё так же не шевелясь.
— Где-то я видел эту собачонку, — сказал мужчина. — Где?
— Ну, ты многих собак видел.
— Нет, нет, эту я видел у кого-то.
Мужчина мучительно вспоминал. И вдруг воскликнул:
— Вспомнил! Это собака Яновских! Писателя Яновского!
— Придумаешь! Юрий Иванович и Тамара Юрьевна не такие люди, чтобы их собака под деревом подыхала.
Мужчина помрачнел.
— Война… — тихо сказал он. — По-всякому могло сложиться…
— Война… — тихо повторила женщина.
— Точно, точно. Теперь я вспомнил: Яновский приводил её ко мне на прививку весной сорок первого… Как же её звали? Жучка? Нет. Как-то иначе.
Мужчина помолчал…
— Давай заберём её, — сказал он жене.
— И так у тебя вон сколько их, бродячих… Самим есть нечего.
— Слышишь? — сказал мужчина.
Оба прислушались. Гул из-за Днепра накатывался грозно и неумолимо.
— Хоть в тепле отлежится, — сказал мужчина. — А вернётся Юрий Иванович — отдадим. Знаешь, какая это для него радость будет!
Он пригнулся к Тяпе. Пёс не шевельнулся. Мужчина осторожно смахнул с Тяпиного бока листья. От ласкового полузабытого прикосновения человеческой руки Тяпа закрыл глаза, тело его дёрнулось и затрепетало.
— Бедняга, — сказал мужчина и взял Тяпу на руки.
Он хорошо понимал собак и не боялся их. Тяпу принесли в дом и положили в кухне, отдельно от других животных. Собаке нужен был покой.
Старый ветеринар выхаживал его как мог. Тяпа трудно приходил в себя. Теперь не нужно было бороться за свою жизнь. И как всегда в таких случаях, силы сразу же оставили его. Да собственных сил уже и не было почти. За жизнь его боролся человек.
А за окном гудело, гремело, сверкало. Зелёно-серые ходили по квартирам и выгоняли людей на улицу, грузили в крытые машины, куда-то увозили.