Одну из его боевых групп, приданную 81-му мотострелковому полку, возглавлял опытный разведчик внутренних войск майор Сергей Гриценко (впоследствии — полковник, кавалер двух орденов Мужества). Вот итог боевой работы «Росичей» за несколько первых дней штурма: на Горской улице вытаскивают из-под обстрела раненого армейского майора и машину космической связи, на углу улиц Лермонтова и Гикало по приказу командира полка штурмуют больничный комплекс и берут его без потерь, в ночь на 1 января выводят из окружения группу военнослужащих Майкопской бригады — 14 безоружных человек, — которые, прорываясь из окружения на двух БМП, в темноте не разобрали дороги и опрокинулись в Сунжу с разбитого моста.
В промежутках множество ходок на бронетехнике по передовой: под гранатометным огнем (один БТР подбит, но остается в строю) — в содружестве с армейцами или в одиночку. На счету подразделения не менее двух десятков убитых боевиков, большая часть которых попала в прицел отрядного снайпера, рядового-контрактника Виталия Бабакова, в те же дни тяжело раненного и удостоенного за свой подвиг звания Героя России.
Я знаю, что Виталий — уже давно офицер и продолжает службу во внутренних войсках. И хотя каждая из золотых звезд Героя Российской Федерации, которыми за последние семь лет награждены более семидесяти военнослужащих ВВ — наши живые и погибшие товарищи, имеет свое благородное достоинство и свою историю, три из них — первые, которых были удостоены рядовые Евгений Остроухов, Виталий Бабаков и подполковник Сергей Петрушко, геройски погибший в бою под станицей Ассиновской, оставили в душе особенно яркий, но в то же время какой-то горький свет. Хоть и не первая война была у меня за плечами, но такой еще не было… Тут никто не станет прощать ни сиюминутную слабость, ни лишнюю минуту сна, ни крошечную надежду на авось.
Так получается, в эти дни далеко не каждую минуту я позволяю себе думать о старшем сыне — о Сергее, вошедшем в Чечню вместе с 19-й мотострелковой дивизией. Сначала их колонну терзали ингуши, а потом бой следовал за боем. Мне и спросить совестно своих армейских товарищей-генералов: дескать, как там капитан Куликов?.. Да хоть бы и спросил — могут и не ответить: тут сотни таких капитанов, и среди них Куликовых, должно быть, не один десяток. И все воюют: ведут колонны, корректируют огонь батарей и вертолетов, поднимаются в атаку, и каждый, сжав зубы, рвется вперед.
Поэтому весь мой отцовский долг я теперь вижу в одном: делать свою генеральскую работу так тщательно, как если бы в любой из планируемых мной операций должен принять участие мой собственный сын. Если чем и могу я помочь ему на этой войне, так это тем, чтобы у нас, у командиров, которые вольны распоряжаться человеческими судьбами, все было продумано, проверено и просчитано по минутам.
На четвертый день штурма, 3 января, в связи с тем, что обстановка по-прежнему оставалась во многом неясной, было решено провести совещание в самом Грозном. Самым удобным местом для такого генеральского совета являлся передовой командный пункт генерал-лейтенанта Рохлина, располагавшийся на консервном заводе. Практически через дорогу от него — на молзаводе — находился и КП внутренних войск, что позволяло без проволочек оценить ситуацию, внести коррективы и отладить взаимодействие всех сил, принимающих участие в освобождении города.
Из Моздока вылетели на вертолете — я с помощником, командующий Объединенной группировкой генерал-лейтенант Анатолий Квашнин, генерал-лейтенанты Валентин Коробейников и Михаил Егоров — и вскоре приземлились в расположении 81-го полка ВВ, находящегося во втором эшелоне группировки Рохлина в районе станицы Петропавловской.
Уже там пересели на бронетехнику и колонной двинулись на консервный завод. Маршрут проходил по северной окраине Грозного, мимо кладбища, приобретшего за последние две недели репутацию гиблого места: оттуда постоянно стреляли чеченские боевики. И позднее еще довольно долго они промышляли в его окрестностях, понимая, что мы скорее будем терпеть их опасное соседство, нежели решимся на крайность — артиллерийский или минометный обстрел кладбища. Однако при всех очевидных рисках эта дорога, по которой мы ехали к Рохлину, считалась относительно контролируемой. Хотя и представляла собой только набитую в непроходимой грязи колею.
Только наша техника и могла там пробраться, причем самых добрых слов заслужили ярославские двигатели, которые одно время, в связи с пожаром на Камском автозаводе в Набережных Челнах, ставились на БТР-80. Вот эти, ярославские движки, могли вытянуть везде: и в горах, и в распутицу, и под огнем.