Частый гребень зачистки цепляет однажды где-то в районе грозненского молокозавода двух боевиков НВФ. Их ведут куда-то мимо меня — потерянных, смирных, покорных как телята. Останавливаю: «Кто такие?» Оказалось, иностранцы — чеченцы иорданского происхождения. Взяли их с оружием в руках чуть ли не на соседней улице и хорошо, что не расстреляли под горячую руку. Есть документы — это значит, покажем их всему миру и назовем вещи своими именами: Чечня как магнит притягивает к себе самый разношерстный сброд — наемников, религиозных фанатиков и практикантов из самых громких террористических организаций.
Подобно иорданцам, где-то тут с автоматами бродят еще несколько десятков арабов, украинцев из УНА-УНСО и называющих себя моджахедами афганцев, пакистанцев, турок и таджиков. Заметные фигуры дудаевского режима — Яндарбиев и Удугов — позднее это подтвердят, в том числе и правдивость изустных историй о кровожадных снайпершах из Прибалтики. Но вот эти иорданцы — первые «солдаты удачи», что попадутся нам на пути. Желая убедиться, что все-таки не ошибаюсь, задаю вопрос законный, ключевой: «Зачем приехали в Чечню?» Мнутся: «Воевать…» Все ясно, и я даю команду отправить иорданцев в фильтрационный пункт.
Мы заранее знали, что такие люди нам обязательно встретятся: и боевики, и международные авантюристы, и банальные уголовники. Те, что прячутся в Чечне от розыска или разбежались из мест заключения под шумок дудаевского мятежа. Поэтому первые фильтрационные пункты, которые следовало бы называть строго по закону изоляторами временного содержания, поначалу располагались вне зоны боевых действий — в Моздоке, в вагонах, обычно использующихся для перевозки заключенных и по старой памяти называемых «столыпинскими».
Чтобы исключить любые домыслы, в эти изоляторы, охраняемые подразделениями Главного управления исполнения наказаний МВД РФ, сразу же были допущены представители международных гуманитарных организаций. И в первую очередь — Международный Красный Крест. Чуть позже, когда большая часть Грозного находилась уже под контролем федеральных войск, «фильтр» был перемещен в северо-восточную часть города и за ним прочно, будто ярлык, закрепилось странное название — ПАП-1, которое в нормальной жизни следовало расшифровывать как «Первое пассажирское автопредприятие». Так ПАП-1 стал считаться точным адресом ИВС даже в документах Международного Комитета Красного Креста, а для чеченцев, чьи родные стали его временными обитателями — самоназванием «тюрьмы», о которой сразу же было сложено несколько страшных легенд. О пыточных камерах, о ручьях крови, о трупах, которые сбрасывались в канализационные колодцы…
Комментировать их я не берусь. Хотя бы потому, что дискуссии о воле и неволе между заключенными и их стражей никогда не заканчивались полным взаимопониманием. Это элемент их вечного противостояния. Предмет исследований надзирающего за законностью прокурора и авторитетных гуманитарных организаций вроде МККК. Наверное, только их наблюдениям и выводам следует доверять, чтобы не подменять чистую правду пропагандой, от кого бы она ни исходила. В этих вопросах я за открытость и общественный контроль работы любых пенитенциарных учреждений.
Еще весной 1994 года, во время моей встречи с председателем Международного Комитета Красного Креста Тьерри Мера в Москве, в Главном управлении командующего ВВ, мы с ним договорились о том, что офицерам внутренних войск будет прочитан курс лекций по международному праву в условиях локальных военных конфликтов. В течение двух недель такую подготовку прошли и получили соответствующие сертификаты 14 наших офицеров. Это были очень полезные и своевременные знания, позволившие нам избежать серьезных ошибок и оказать квалифицированную помощь миссии Красного Креста в Чечне. Я потом убедился сам: жалоб на внутренние войска по части соблюдения прав в условиях конфликта было совсем немного. Ну а те, что были, мы изучали оперативно, беспристрастно, и тут же — по горячим следам — принимали надлежащие меры.
Так что ни ОБСЕ, ни МККК к внутренним войскам, пока я находился в Чечне, никаких претензий не имели, и это тоже являлось результатом хорошо отлаженного сотрудничества. И все гуманитарные конвои Красного Креста проходили под нашей доброжелательной опекой: нам сообщался маршрут и время движения конвоя. Я тотчас ставил задачу на сопровождение колонны, и она беспрепятственно шла через любые посты и заставы, но строго под нашим контролем.
Несколько сложнее складывались наши отношения с другой гуманитарной организацией, известной под именем «Врачи без границ». Мы никак не препятствовали их благородной работе, но вовсе не собирались смотреть сквозь пальцы на то, что помощь, которую оказывала чеченским боевикам эта организация, носила несколько специфический характер и не всегда ограничивалась собственно медицинской помощью. Получив однажды сообщение, что вместо гуманитарного груза чеченцам доставлены радиостанции, я поставил задачу оперативно-поисковым подразделениям тщательно ее проверить. Когда убедился, что это правда, пригласил к себе женщину, возглавлявшую миссию «Врачей без границ», и невинно поинтересовался, по какому маршруту проследовал ее предыдущий груз и что он из себя представлял. Свою версию она изложила без запинки, вот только покраснела и сникла, когда мне пришлось открыть ей глаза на истинное положение вещей. На том и расстались.