Это не означает ограничения свободы слова или ограничения прав журналистов на распространение информации. Это означает, что пропаганда твердой и однозначной позиции президента и правительства России тоже имеет право на существование, как и всякий иной информационный продукт. Если, конечно, он не содержит призывов к насилию, не сеет национальную и религиозную рознь. В этом отношении я за цивилизованный подход, который выработан в государствах с устойчивыми демократическими традициями.
Но произошло то, что и должно было произойти в обстановке безволия, беспринципности и верховенства иллюзий, что наш российский народ опять безропотно проглотит те жалкие информационные корма, которые ему сварили все в тех же котлах на Старой площади… И нечего удивляться, что общество хотело знать, какие все-таки ценности мы отстаиваем в Чечне и стоят ли эти ценности той страшной цены, что была уплачена в новогоднюю ночь на улицах Грозного. Оно не видело рабов, которых годами держали на цепи и превращали в скот, оно не могло примерить на себя горе и безысходность той девочки, которую насиловали полтора десятка боевиков. Россияне просто не осознавали опасности безжалостного террора, который позднее превратит в прах их собственные дома в Москве и в Волгодонске.
Негативное отношение к войне со стороны российского общества и средств массовой информации было болезненно воспринято верховной властью. Борис Ельцин так характеризует этот период в своей книге «Президентский марафон»: «Именно тогда, в 95-м, Россию поразила новая болезнь — тотальная «отрицаловка», полное неверие в себя, в свои силы. Мы, россияне, разлюбили сами себя…»
В словах Б. Ельцина чувствуется искренняя обида на журналистов, поставивших под сомнение правоту его президентских решений. На мой взгляд, все могло быть иначе, если бы диалог власти с обществом по чеченской тематике был построен на фундаменте доверия и правды.
Именно мне принадлежат те, сказанные в сердцах, слова, что чеченец Мовлади Удугов в одиночку переиграл весь пропагандистский аппарат Российской Федерации. Сепаратисты не ленились каждую нашу ошибку обращать в свою пользу, а их политический пиар был куда эффективнее нашего, потому что всегда доставлялся по адресу.
Впрочем, определенную фору дудаевские пропагандисты все-таки имели: как утверждают израильтяне, не раз убеждавшиеся на собственном опыте, что «ничто не сможет победить простую фотографию, запечатлевшую вооруженного солдата или танк, напротив которых стоит ребенок с камнем в руке…» Элементы тактики палестинской интифады применялись на первых порах и в Ингушетии, и в Чечне. Были ли они собственным изобретением чеченцев или слепком с палестинских образцов — не суть важно: такие фрагменты народного гнева были способны убедить кого угодно и задать скорость течения всей информационной реке.
Противопоставить этому в условиях войны можно немногое. Ссылаясь на слова хорошо знакомого мне Тимоти Томаса, специалиста из американского центра по изучению иностранных армий, во время подготовки и проведения знаменитой операции «Буря в пустыне» к информации, к тому же строго дозированной, были допущены только армейские журналисты. Такой подход к проблеме полностью соответствует сути афоризма, высказанного Уинстоном Черчиллем по поводу того, что «правда на войне стоит так дорого, что ее должны охранять караулы лжи».
Но то, что уместно при столкновении целых государств, вряд ли окажется полезным во время внутренних конфликтов. Другое дело, что мне по-человечески близка точка зрения известного российского журналиста Олега Попцова, как-то сказавшего: «Свобода слова — это не собственность журналистов, это собственность общественности…», и в контексте этих слов подлостью кажутся такие действия журналиста, когда прилюдно он называет братом главаря банды террористов, только что расстрелявшего тридцать заложников.