Надо сказать, что буквально за день до нашей с Львом встречи прошла информация о том, что часть военнослужащих, в том числе командир Волгоградского армейского корпуса, которым ранее командовал сам Рохлин, отстранены от должности. Кажется, упоминались еще кто-то из его заместителей и офицеров командного состава. Поэтому спросил напрямик: «Не в этой ли связи происходят отставки?..» Лев нехотя согласился: «Да, наверное, в этой…»
Детали были мне неизвестны, но и того, что я слышал, оказалось достаточно, чтобы связать в единое целое и визит Рохлина ко мне, и некие события, взбудоражившие 8-й гвардейский корпус. Не стану утверждать, что именно об этих, некогда подчиненных ему армейских частях, говорил Лев, когда упоминал «поход на Москву», однако не было у меня и причин отметать эту версию целиком. Был со Львом откровенен: «Но ты же сам себя подставляешь!!!» На это он среагировал так, как это свойственно именно публичным политикам: «А.С., я абсолютно ничего не боюсь. И если меня арестуют, это только придаст мне политический вес, и он пригодится на перспективу».
С этим я никак не мог согласиться и принялся его убеждать: «Да, Лев, я знаю тебя как смелого и храброго человека. Но в данном случае ты должен думать не о себе, а о тех людях, которых ты поднимешь. Я не сомневаюсь — ты можешь их поднять, вот только последствия твоего шага могут оказаться для них трагическими, а никакого результата не будет».
На эти слова он ничего мне не ответил, но я понял, что он крепко задумался.
Надо сказать, что сразу же после моей отставки в марте 1998 года был запущен слух, косвенно обвинявший меня и Черномырдина в подготовке военного переворота.
Эта очевидная ложь должна была сыграть роль контрольного выстрела и, не скрою, поначалу очень сильно задела мое самолюбие. Я — категорический противник подобных антиконституционных мер. Никаких планов, никаких сценариев силового смещения верховной власти не существовало. В то же время я понимаю логику своих недругов: ну как еще опорочить генерала, если не связать его имя с вымышленным заговором?..
Подобный инструмент политической борьбы с военачальниками применяется не первое тысячелетие, но мне попадались люди, которые прочно уверовали в то, что я мог решиться на подобные авантюры. Смешно сказать, даже в лифте Государственной Думы один мой невольный попутчик — очень радикальный политик — как-то разбушевался не на шутку: «Ну почему, А.С., — упрекал он меня, — вы не отобрали власть у Ельцина вооруженным путем?! У вас все для этого было. Вы виноваты в том, что не воспользовались благоприятной ситуацией».
Мне удалось перевести разговор в шутку. Но в марте и в апреле 1998 года, пока не стали известны истинные причины моего смещения с поста министра внутренних дел и вице-премьера правительства, подобные разговоры за спиной очень здорово меня тревожили. Во время моей встречи с Ельциным в апреле того же года первое, что я сказал президенту, чтобы он не принимал всерьез подобные домыслы: «Это же чушь, что мы на пару с Черномырдиным затеяли какой-то переворот!» Ельцин замахал руками: «Что вы?.. Ну, конечно же, нет…»
Сказано это было искренне. А вскоре исчезли и сами кривотолки, так как мундир «путчиста» и «диктатора», сшитый моими политическими оппонентами, никак не вязался с тем, что я делал и говорил до этого, будучи командующим внутренними войсками и министром внутренних дел. Я всегда служил только Закону и всегда соизмерял свои поступки с его требованиями. Закон и приказ для военного человека — это святое! Не дай Бог, через них переступить…
Все это не исключает того, что в некоторых горячих военных головах действительно гуляли мысли о необходимости вооруженного переворота. Иные генералы просто переоценили собственный авторитет в обществе или же находились в плену безнадежных иллюзий. Именно иллюзии подвигли на вооруженное противостояние с законной властью генерала Руцкого и генерала Макашова в октябре 1993 года. Напрасные надежды не давали покоя и генералу Лебедю в 1996 года, когда был заявлен план о создании и подчинении Лебедю, бывшему тогда секретарем Совета безопасности, так называемого Российского легиона.
Будучи в Греции, я поинтересовался судьбой небезызвестных «черных полковников» — тех греческих офицеров, которые несколько десятилетий назад совершили переворот в своей стране. Я почувствовал, что многие соотечественники до сих пор относятся к ним с симпатией. Как сказал, подчеркивая бескорыстие путчистов, мой собеседник: «Они ведь пришли в мундирах и ушли тоже в мундирах…»