Однако эти симпатии не мешают грекам пребывать в уверенности, что за преступление закона, за насилие над людьми «черные полковники» должны ответить сполна. Поэтому те из них, кто еще жив — сидят в тюрьме. Им всегда отказывают в помиловании.
Такова участь всех диктаторов. В этом урок тем, кто считает армию последним аргументом в борьбе за мнимую справедливость. Какими бы благими намерениями ни объяснялся вооруженный переворот, он не оправдает пролитой крови и не принесет захватчику легитимной власти ни славы, ни доблести.
Мы расстались, но я, не будучи уверенным до конца, что Лев Яковлевич откажется от своих планов, попытался найти иные способы воздействия на мятущегося Рохлина. Срочно пригласил к себе одного из офицеров, который волей судьбы являлся и моим другом, и тем человеком, которому сам Рохлин доверял абсолютно: слишком деликатной казалась моя просьба найти и еще раз предостеречь нашего товарища от шагов, которые могут оказаться опасными для страны, для верных ему офицеров, для него самого.
Приехавший по моей просьбе офицер с полуслова сообразил, что от него требуется и начал разыскивать Рохлина. Некоторое время спустя он облегченно сообщил: «Кажется, цель достигнута…» Теперь и я мог перевести дыхание. Как взрыв на Солнце, этот энергетический всплеск рохлинского темперамента только коснулся поверхности политической жизни и не задел ничьих судеб. Трудно судить, насколько серьезными были его намерения, но то, что не было в них злобы или холодного расчета — я просто уверен. Можно размышлять о некой политической наивности Льва, о его политическом простодушии, но при этом открыто погоревать о том, что совсем ненадолго хватило его собственного сердца. Оно, как это водится у настоящих солдат, было отважным на войне и очень отзывчивым ко всем человеческим бедам.
Недели за две до своей гибели он позвонил мне и снова удивил своей почти мальчишеской непосредственностью. Сказал: «Вы знаете, А.С., рядом со мной сейчас находится депутация волгоградцев. Они приехали, чтобы предложить мне выдвинуться кандидатом в губернаторы Волгоградской области. Но поскольку я не вижу себя в качестве губернатора, я порекомендовал вашу кандидатуру. Мне кажется, у вас это получится. Поэтому и звоню: вдруг да согласитесь?»
Я рассмеялся, поблагодарил Льва за высокое доверие и сказал, что тоже не представляю себя в роли волгоградского губернатора. Но тем не менее попросил передать этим людям свою признательность. Уже за то, что, потерпев неудачу с уговорами самого Рохлина, они готовы были удовольствоваться хотя бы его поручительствами. Его «знаком качества», которым он отмечал далеко не всех. Не скрою, я расценил этот телефонный звонок как искреннюю человеческую поддержку в трудное для меня время. Кто знал, что это был наш последний разговор.
Трагическая смерть Льва потрясла меня, и, не скрою, поначалу я искал ее причины именно в политической деятельности генерал-лейтенанта Льва Яковлевича Рохлина и в происках людей, которые могли называть себя его врагами. Их было у него предостаточно: правдолюбие Льва у многих вызывало ощущение тревоги. Думаю, только время сможет убрать все наслоения версий, домыслов и противоречий, которые сопровождали его гибель, но это уже и не суть важно. Все это не вернет человека, прожившего яркую, мужественную и полнокровную жизнь.
То, что напишут о нем позднее — «убит» — не более чем обычная точка в конце солдатской судьбы. Человеческий характер Льва, идеалы, которые он исповедывал, страстность, с которой брался за любое новое дело, позволяют утверждать, что и тогда, 3 июля 1998 года, на своей даче в подмосковной деревне Клоково, где он был убит — он был убит в наступлении.
Стоит, видимо, вспомнить еще об одном событии, которым был ознаменован один из дней штурма, — его 19-й, яростный, январский день, когда бойцами из группировки «Север» генерала Рохлина был взят штурмом президентский дворец в центре Грозного. Вольно или невольно совпавшее с этим известием заявление президента России Б.Н. Ельцина о том, что «военный этап восстановления действия Конституции России в Чеченской Республике практически завершен», а «дальнейшая миссия восстановления законности, порядка и гражданских прав населения переходит в компетенцию внутренних дел» — в самом Грозном было воспринято с известной долей скептицизма.
Как всякое политическое заявление, оно было обращено в будущее и должно было, видимо, символизировать некую «перемену курса», на котором полнота ответственности за происходящее в Чечне перекладывалась на плечи сотрудников и военнослужащих МВД.