Очарование Ельциным было столь велико в среде слушателей академии, что мы поддерживали его почти безоговорочно. Кто-то утверждал: «Вы его не знаете — он сильно пьет. Он же все время пьяный!» Другие возражали: «Ну и что… Хоть он пьяный, но лучше трезвого Горбачева. Ельцин поехал в Америку и привез сто тыщ одноразовых шприцев, а ваш Горбачев не привез». Вот такие были настроения…
Благо или беда, что мотором этих преобразований стал именно Борис Ельцин — судить не мне, а будущим историкам, которым наконец откроются все приводные ремни, все крепежные болты и все ржавые конструкции, некогда составлявшие единый каркас верховной российской власти. Но никто из этих людей не откажет Ельцину в упорстве. Он может добиваться поставленной цели так, как это могут считанные люди. Он, безусловно, смел. Не каждый решится на октябрьский пленум ЦК КПСС, не любой отважится выступить так на партийной конференции, не всякий, подобно ему, сумеет бросить вызов целой эпохе.
Я не буду оспаривать у Ельцина право прихода к власти. Это произошло, и, думаю, это не было делом случая. Он властолюбив и умеет бороться не на шутку. Власть для него — смысл жизни. Вот только прорыв к власти, который сам Ельцин мог счесть за чудо, произошел все-таки гораздо раньше, чем следовало. Цельной концепции реформ у него не было. Не было и полноценной команды исполнителей. Все, что мы имеем сегодня — исковерканную рыночную экономику, обеднение народа, испепеленные войной земли на Северном Кавказе, — это следствие того, что Ельцин пришел к власти один: без партии, без программы, без компетентных соратников. Немалую роль в этом сыграли его личные качества.
От знающих людей я слышал и сам был свидетелем тому, что многие официальные мероприятия в то время сопровождались обильными возлияниями. Так было, я помнил, в 1993 году, в Нальчике, во время приезда Ельцина: там люди выпивали со знанием дела…
Принимая у Ерина должность министра, я очень подробно расспрашивал о правилах, которые приняты в президентском окружении. Надо было знать, как себя вести, а Ерин — человек опытный — мог дать несколько полезных советов по части придворной жизни.
Осторожно поинтересовался: «Виктор Федорович, я это видел… Это что, считается нормальным? Вдруг потребуется мое участие, — я пошутил, — боюсь, не смогу соревноваться по части нагрузок…» Ерин ответил: «Ты знаешь, раньше выпивка была, так скажем, неотъемлемой частью решения государственных проблем. Собирались узким кругом — в клубе, на улице Косыгина. Но в последнее время дела в стране уже не позволяли управлять ею праздным способом. В общем, — подчеркнул он, — это уже отходит на второй план…»
Слова Ерина подтвердились. На моей памяти никакой гульбы не было, а те неофициальные встречи, которые случались, в том числе и тогда, когда президент собирал некоторых членов правительства с семьями — проходили вполне обычно.
Обсуждать подробности вечеринок, которые случались до 1995 года и которых я не видел, отважился только главный телохранитель президента, Александр Коржаков в своей книге «Борис Ельцин: от рассвета до заката». Но мне такие откровенности не по душе: это не интеллигентно и не по-офицерски. Служба телохранителя такова, что он, как нитка за иголкой, везде следует за охраняемым лицом и поневоле становится очевидцем самых деликатных подробностей человеческой жизни. Рассказать о них — словно нарушить врачебную тайну. Это низко. Общественное любопытство по поводу частной жизни всегда должно заканчиваться на пороге спальни и туалетной комнаты. На пороге того мира, куда не хочется пускать посторонних.