Я думаю, что эти его слова очень точно характеризовали настроения, царившие в Кремле во время болезни Ельцина.
Наверное, следует сказать, что словом, которое совершенно точно определяет суть моего отношения к президенту России Б.Н. Ельцину — является слово «честность».
Мое подробное повествование о Борисе Ельцине означает только одно: этот человек сыграл очень серьезную роль в моей собственной жизни и в жизни нашей страны. У него не отнимешь заслуг, среди которых я ценю настойчивость и упорство, с которым Ельцин вел Россию к новой цели.
Далеко не все получалось и получилось на этом пути, но лишь при Ельцине реформы приобрели необратимый характер. Потихоньку мы стали врастать в мировую экономику. Мы сохранили территориальную целостность Российской Федерации. Реально существуют политические свободы. Впервые в России ее президентом осуществлена добровольная передача президентской власти в соответствии с Конституцией: без смуты, без удавки, без нажима. За десятилетие, пока Ельцин управлял нашей страной, подросло совершенно новое поколение россиян, свободное от идеологической узды и открытое всему остальному миру.
Вскоре мы поймем, как много это значит.
Заслуживает ли Ельцин за это признательных слов? Безусловно, заслуживает! Президентская работа — тяжелейший труд. Даже я, проводивший в год сотни суток в боевых командировках и несший ответственность за сотни тысяч человек, с ужасом думаю — сколько же энергии, ума и здоровья нужно иметь человеку, чтобы нести на себе этот крест. Сколько же информации необходимо вовремя переварить, чтобы принять правильные, а иногда и стремительные решения в экономике, в политике, в международных и военных делах.
Стоит ли ставить в вину человеку свалившуюся на него болезнь? Это не по-людски. Конечно, сам он иногда проходил по России, не разбирая дороги, но ведь и страна, несущаяся в незнакомое нам будущее, тоже со всего размаха проехалась по нему…
Конечно, я видел его человеческие недостатки, видел, как сильно его заносит, поэтому не было во мне ни слепой веры в его чудотворство, ни поклонения, ни желания приблизиться к узкому кругу его единомышленников, друзей и доверенных лиц. Я — не придворный человек, мне не хочется кривить душой: дескать, вон там, Борис Николаевич, вам люди — рукоплещут…
Я же вижу — не рукоплещут, я знаю их настроения: они готовы поддержать на выборах не столько Ельцина, сколько свои надежды на лучшее будущее для детей. На дворе 1996 год. Социализм в том виде, как его видят иные коммунисты — это шаг в прошлое. Миллионы россиян не хотят пайкового существования, несмотря на то, что, кроме карточек на хлеб и колбасу, отдельные счастливцы могут рассчитывать еще и на карточку, по которой отоварят глоток свободы. Правые, наоборот, еще малосильны и неубедительны. В их рядах немало людей с диссидентской психологией и максималистскими воззрениями, что с государством нужно сражаться до последней капли крови. Есть радикалы, уповающие на «твердую руку»: посадим, сошлем, сотрем в лагерную пыль… Ближайшие годы они готовы посвятить расстрелам и чистке револьверов. Понятно, что работать они не будут.
Я знал, что абсолютное большинство россиян в конце концов проголосуют за продолжение реформ, какими бы непродуманными и однобокими они ни казались. Это естественный исторический выбор. Это выбор, продиктованный разумным желанием жить в покое, в доброй семейной суете, в комфортной обстановке политической, экономической и духовной свободы.
Мне хотелось, чтобы Ельцин, с именем которого люди связывали переход к подлинным демократическим свободам, не совершил непоправимого и не стал бы узурпатором, готовым во имя высших ценностей отнять у сограждан даже то немногое, что у них оставалось. Я хотел справедливых выборов. Я хотел, чтобы в них высказали свое волеизъявление все без исключения россияне: и демократы, и коммунисты, и те, что еще не определились в своих симпатиях.
Именно предельной честностью были продиктованы мои твердые слова президенту в марте 1996 года, когда он вознамерился без всяких выборов продлить свой президентский срок на два года: «Борис Николаевич, этого делать нельзя!» Я был честен по отношению к нему и в иные дни, когда без всяких прикрас докладывал ему о положении в стране. Я честен сегодня, потому что, рассказывая о Ельцине, не тону в обидах и домыслах.
В известном смысле все это время, пока я оставался министром и вице-премьером, я находился как бы между двумя Ельциными. Один из них — именуемый президентом и Верховным Главнокомандующим, представлял собой для меня, офицера, ту власть, что способна распорядиться моей жизнью и смертью без каких-либо ограничений. Это нормально для военного человека.