Мы не собирались сдавать Грозный. Никакой растерянности не было. Никто не мог поколебать нашей убежденности, что уже в ближайшие дни боевики побегут из города.
В отличие от сводок недельной давности, где преобладали сообщения, указывавшие на то, что инициатива находится в руках НВФ: «Обстреляны…», «Подверглись нападению…», «Были вынуждены вступить в бой…» — последние донесения из Грозного носили иной характер: «Спланирован огонь артиллерии по скоплению боевиков…», «Нанесен удар вертолетами огневой поддержки…»
Тот же офицер, еще недавно отмечавший унылые радиоперехваты боевиков, теперь сообщал: «После приезда Лебедя и соответствующих заявлений недоумение было страшное. Дух защитников города был сломлен. А с той стороны начались крики: «Ура, мы победили!» Даже те из них, кто раньше не хотел ввязываться, в новой ситуации стали активными…»
Сейчас уже не вызывает сомнений, что Лебедю сложившаяся ситуация казалась чрезвычайно выгодной.
Ему не нужен был Грозный, освобожденный от боевиков. Скорее, его устраивало такое положение вещей, когда требование президента страны «возвратить ситуацию в Чечне к положению на 5 августа» в изложении средств массовой информации казалось по меньшей мере некомпетентным, наивным и нереалистичным. Лебедь мог просто развести руками: «Глядите, наш президент болен и невменяем!..»
Понятно, что здоровым, адекватным и решительным наследником президентской власти в этой ситуации представлялся обществу сам Александр Иванович. То, что «остановленная» им в Хасавюрте война окажется войной отложенной — на этот счет лично у меня никаких сомнений не было. От бандита, конечно, можно откупиться на время. Но этот мир продлится лишь до той поры, пока грабителю снова не захочется есть. Получив однажды хоть толику ценностей, хотя бы малейшую уступку — он сочтет ее слабостью и непременно вернется в ваш дом, чтобы забрать все остальное.
Не знаю, верил ли сам Лебедь горячим уверениям Масхадова или только притворялся, гораздо важнее то, что в это время их обоюдные интересы совпали: боевикам нужна была власть в Чечне, а Лебедю грезилась власть над Россией. Ему была крайне необходима политическая блиц-победа, и территориальный размен в сложившихся обстоятельствах не казался ему постыдным.
В том, что произошло, было нечто, оставлявшее ощущение, что все события, включающие и нападение боевиков на город, и безучастное к этому отношение Министерства обороны, и стремительные маневры Лебедя, окончившиеся сдачей Грозного и полной капитуляцией России перед террористами — уж очень ладно пригнаны друг к другу.
На первый взгляд все выглядело вполне логично.
Сначала чеченцы нападают на город, потому что в силу политических, военных и экономических причин хотят его контролировать.
Затем генерал Родионов отказывает в подкреплении. Не дает ни одного полка, потому что не хочет брать на себя ответственность за судьбы своих солдат и офицеров, которые могли погибнуть в Грозном.
В конце концов секретарь Совбеза Лебедь подписывает соглашения с сепаратистами, исключительно для того, чтобы спасти защитников города, которых, по его мнению, «возьмут в плен и с позором проведут по улицам».
У всех, как говорится, есть уважительная причина…
По странному стечению обстоятельств и Масхадов, и Лебедь в этой ситуации получают максимально возможный политический результат — крепкие позиции перед штурмом президентских постов.
Наступил мир, и другие аргументы не действуют.
Федеральные войска уходят из Чечни, подчиняясь приказу. Еще не сказано слово «измена», но чувство тревоги, то самое чувство, которое позволило мне усомниться в честности хасавюртовских решений, я вижу, живет и в восемнадцатилетних российских солдатах: они не сомневаются, что их предали. Кто-то считает их мальчишками, а они, уходя из Чечни, пишут на броне своих боевых машин очень точные и очень горькие слова: «Пусть она не права, но это наша Родина!»
Конечно, я не поверил в эти странные совпадения, позволившие чеченским боевикам сначала напасть на Грозный, а потом, накануне собственного разгрома, получить из рук Лебедя не только сам город, но и всю республику целиком.
Мои нынешние воспоминания о собственной жизни — не публицистика, не историческое исследование и не учебник политологии. Поэтому я сохраняю за собой право на особую степень свободы своих размышлений и оценок. Это книга о собственной жизни. О встретившихся мне людях. О событиях, имевших место. О догадках, которые в будущем могут быть подтверждены или не подтверждены подлинными документами и свидетельствами очевидцев.