На одном из них, случившемся за год или два до упомянутых событий, — кажется, это было возложение цветов к могиле Неизвестного солдата в Александровском саду, я впервые увидел Татьяну Борисовну и невольно подивился ее поразительному сходству с женой Ельцина — Наиной Иосифовной.
Честно говоря, поначалу я и вовсе не обратил внимания на стоявшую в отдалении молодую женщину. Некоторое удивление у меня вызвало лишь то, что время от времени кто-то из генералов или сановников вдруг устремлялся к этой особе с явным намерением попасться ей на глаза.
Если рука женщины была приветливо протянута, ее немедленно целовали. Однако особый изгиб чиновничьих спин и обрывки восторженно звучащих комплиментов, которые доносил ветер, не оставляли сомнений в том, что государственные мужи совершали молодцеватые пробежки не ради гусарства, а лишь затем, чтобы подчеркнуть доминирующее положение этой молодой женщины.
Впрочем, подобострастные позы больше характеризуют не тех, перед кем гнутся спины, а тех, кто готов их согнуть при первой возможности. Так что никаких поспешных выводов в отношении самой Татьяны Борисовны Дьяченко (а это была она) я делать не стал, а наше с ней последующее знакомство, правда, совсем недолгое, за рамки службы не выходило.
Понятно, что никто не рассматривал Татьяну Борисовну в качестве самостоятельной политической фигуры, хотя ее собственная должность — ранг ближайшего помощника президента — позволяла ей участвовать в подобных совещаниях более чем на равных.
Мне показалось, что именно на этом совещании я мог обсудить вопрос, который был куда масштабнее сиюминутных кадровых перестановок, совершавшихся в личных интересах. Я сказал: «Мне вообще непонятна ваша дискуссия. Разве страшен для страны Коржаков? Так ли уж плох Трофимов? Давайте попробуем оценить опасности, которые таит в себе возвышение Лебедя. Президент болен. Александр Иванович не скрывает своих президентских амбиций. Не кажется ли вам, что его приход к власти, если он произойдет в этой неразберихе, может повлечь за собой серьезные изменения в жизни страны? Уверены ли вы в том, что Лебедь не станет диктатором, опирающимся на репрессивный аппарат?»
Анатолий Чубайс тут же со знанием дела возразил: «Да, это так. Но Лебедя снять нельзя».
Я спросил: «Почему?»
Кстати, все это происходило уже после известных заявлений Лебедя журналу «Штерн», о том, что Ельцин — безнадежный алкоголик и что толку от него уже не будет.
Если ближайший помощник президента говорит такие вещи, значит, во власти болен не только президент…
Аргументы, бывшие в запасе у Чубайса, базировались на утверждении, что у Лебедя большой авторитет и народ может выйти на улицу. «Ничего подобного, — ответил я. — Вы не знаете обстановки. Нормальным людям претит такое маниакальное, такое бесстыдное стремление к власти. Может, и выйдут несколько человек, но о серьезной поддержке говорить не приходится…» И добавил: «Об этом я хочу откровенно рассказать послезавтра на заседании Государственной Думы. Может, кто и верит, что Лебедь, подобно Моисею, выведет нацию к миру и благоденствию, но лично я в этом сомневаюсь. Будет жесткая диктатура. Все, включая подоплеку хасавюртовских соглашений, надо обнародовать. Объяснить депутатам парламента. А потом будь, что будет… Я приму любое решение президента».
Что-то еле слышно произнесла Татьяна Дьяченко.
Мне показалось, что она возражает. Я повысил голос и говорю: «Так что вы предлагаете?» И вдруг слышу в ответ ее отчетливый, тоже усилившийся голос: «Говорю, я согласна!..»
Надо отдать должное политическому чутью Черномырдина. Очень деликатно он тотчас спросил Дьяченко: «Таня, мне кажется, что об этом разговоре нужно рассказать Борису Николаевичу?..»
Я засобирался: «Не знаю, какое вы примете решение, но мое намерение выступать послезавтра в Думе остается в силе».
Видимо, мои сигналы дошли до адресата.
В ночь перед заседанием ко мне на дачу прибыл нарочный из Кремля и передал резолюцию президента Ельцина на его стандартном бланке: «Чубайсу. Рыбкину. Куликову. Лебедю. Завтра на заседании Государственной Думы высказать согласованную позицию».
Подпись Ельцина была, правда, факсимильная. Поэтому я бы не стал ручаться, что именно он, а не Чубайс, руководитель президентской администрации, был ее инициатором.
Признаюсь честно, я был разочарован.
Я был готов к бою, но солдатская дисциплина обязывала меня подчиниться командиру, Верховному Главнокомандующему, который, по сути, отдавал приказ не обострять отношения.