Я там еще не бывал. А конфликт передравшихся в Карабахе виноделов и пастухов представлялся мне своеобразным аналогом чернобыльской катастрофы. Есть взорвавшийся реактор. Есть зона отчуждения. Казалось, достаточно выстроить и там надежный саркофаг, чтобы уберечь от беды всю нашу страну.
В середине мая меня вызвал для беседы министр внутренних дел СССР Вадим Бакатин. Он поинтересовался, готов ли я к подобной работе, и сделал короткое напутствие.
Еще через несколько дней, в заранее условленный час, я подошел к решетчатым воротам ЦК КПСС на Старой площади со стороны Ильинки и протянул постовому свой партийный билет, который, по заведенной традиции, являлся здесь основным документом для идентификации личности. Говорят, строгие прапорщики КГБ, отвечающие за пропускной режим в Центральной Комитете, запросто могли завернуть человека, если в его партийном билете отсутствовала отметка о своевременной уплате членских взносов.
Как и в тот день, когда я проходил собеседование по поводу своего назначения на должность командира дивизии, меня встретил вежливый работник ЦК. Дожидаясь встречи с Оболенским, заведующим отделом ЦК по работе с административными органами, перелистывал свежий номер газеты «Правда».
Собеседование с самим Оболенским (к сожалению, не помню его имя и отчества) означало высокий уровень доверия ко мне и государственную значимость дела, которое мне поручалось. Сам разговор не занял много времени. Я был собран, точен и искренен в своих обещаниях оправдать доверие партии.
В главке генерал Шаталин и вовсе обошелся без предисловий: «Ты два года отдыхал в Академии Генштаба… Теперь — вперед!» 26 июня 1990 года состоялся прием в Кремле в Георгиевском зале в честь выпускников академии, а на следующий день я обедал вместе с Шаталиным уже в Азербайджане, в Нахичевани, в автономной республике, где сходились границы СССР, Турции и Ирана.
Командующий внутренними войсками прагматично рассудил, что отпуск для генерала — дело наживное и мне пора знакомиться со своими частями, начиная с самого ответственного участка. На военном языке Нахичеванская АССР теперь именовалась южным районом применения войск. А на языке газет и военных сводок — одним из фронтов карабахской войны.
Провожавший меня на подмосковном военном аэродроме «Чкаловский» мой однокашник по академии, генерал Алексей Нефедов, помнится, даже смахнул со щеки скупую мужскую слезу. На прощание пожелал мне удачи. Он хорошо понимал, куда я еду.
Уже в Нахичевани, оглянувшись по сторонам, невольно подумал: где-то здесь, в этих краях тянул свою каторжную лямку мой отец. Будучи заключенным, строил железную дорогу до Мегри. Отсюда, из лагеря, ушел на Великую Отечественную войну. Разве мог он подумать, что почти полвека спустя, будто попадая в его набитый арестантскими сапогами след, я тоже отправлюсь отсюда на свою первую войну.
Вот только окажется она совсем рядом.
Стоит напомнить, что Северный Кавказ и Закавказье, входившие в зону ответственности моего управления внутренних войск, представляли собой весьма обширную территорию. На северо-западе она граничила с украинским Донбассом, а на юго-востоке — уже с прикаспийскими районами Казахстана. Если на севере и северо-востоке ее рубежи огибали черноземные области Центральной России, то на юге — за Главным Кавказским хребтом — она соседствовала уже с Ираном и Турцией. По меркам сегодняшнего дня это 13 субъектов Российской Федерации и три ныне суверенных государства — Азербайджан, Армения и Грузия, до 1991 года входивших в состав СССР на правах союзных республик. Это 35 миллионов человек. Это удивительная земля, где причудливо перемешаны друг с другом десятки народов, их языки, верования и традиции.
Северный Кавказ — моя родина. Я прекрасно понимаю цену произносимых здесь слов. Знание традиций и интуиция помогают мне найти общий язык с любым кавказцем, будь он представителем горских народов или степняком, казаком или выходцем из иных районов нашей большой страны. Это язык здравого смысла. Он обязан учитывать исторические реалии, народные обычаи, взаимные интересы и противоречия. В то же время, будучи человеком нового времени, я воспринимал Кавказ как территорию, населенную дружественными народами, между которыми нет и не может быть поводов для серьезного раздора. Многолетняя Кавказская война, о которой сегодня так часто вспоминают политики, была для меня в детстве просто далекой историей и иллюстрациями из книг Михаила Лермонтова и Льва Толстого.
Понятно, почему некоторые совпадения с прошлой историей пробудили интерес общества к этим войнам и к именам ее участников. Согласен, что погружение в отечественные записки обычно идет на пользу, хотя, когда речь заходила о современных вооруженных конфликтах на Кавказе, я всегда выступал против прямых аналогий с Кавказской войной.