Жена у меня человек мужественный — все понимает. Прошла походную, боевую школу. До этого были Карабах, Осетия, Ингушетия. И убийство моего заместителя полковника Владимира Блахотина, которого на пороге собственного дома в Ростове-на-Дону расстреляли армянские террористы…
Повернись события по-иному, не знаю, пожалели бы их боевики или нет, но это же последнее дело, когда сводятся счеты с семьями — с женщинами и детьми.
Сам я, откровенно говоря, никаких «расстрельных» списков не видел. Ручаться могу разве что за достоверность исторической фразы Александра Руцкого, бывшего своего соседа: «Не пилите березы в Кремле — они нам еще пригодятся». В то же время слышал, что генерал Анатолий Романов о таких списках говорил более определенно. Возможно, ему было известно, что составляются списки офицеров, которые участвовали в преодолении вооруженных конфликтов. Нам ведь часто грозят. Это обычное явление. Это можно уже в классические учебники записывать: противоборствующая сторона всегда пытается установить фамилии командиров и их домашние адреса.
Поэтому на войне часто используются псевдонимы, однако эти секреты, как правило, живут очень недолго. Тогда, в октябре 1993 года, подробную информацию о нас и о наших семьях можно было купить, скажем, у тех боевиков, с которыми мы воевали на Кавказе.
Незачем ходить и тратить время. Хотя с первых же дней противостояния в Москве и у КПП ОМСДОНа, и у подъезда главка время от времени стали появляться подозрительные наблюдатели. Поэтому мы сразу же приняли меры и офицерские семьи убыли на территорию дивизии. Я распорядился, чтобы и в Московском округе были приняты меры по обеспечению безопасности семей офицеров, которые были задействованы в событиях.
И это были своевременные меры. Представьте себе, когда оголтелая фашиствующая толпа рвется в Останкино, только скажи ей, что, допустим, неподалеку живут семьи таких-то генералов и офицеров… Ясно, что их могут взять в заложники или просто убить. Поэтому, повторяю, меры безопасности были оправданы. И тогда. И в иных, схожих по напряжению, ситуациях.
За годы, прошедшие после этих событий, кажется, высказались все. Во всяком случае все те, кто осуществлял идеологическое обеспечение деятельности противоборствующих сторон или хотел объяснится с обществом. Пролита была не вода, а человеческая кровь. Именно ею с чрезвычайной легкостью расплачивались политики за свои амбиции, за мягкие кресла в своих кабинетах, за телефоны правительственной связи, за упоминание своих фамилий в рейтингах влиятельности. Поэтому нет ничего удивительного в том, что большинство последовавших за событиями публикаций были по сути мифотворчеством, целью которого было желание отмыться от этой крови и порохового нагара.
В принципе многим это удалось.
Мало тех, кто вспомнил, что на российские погосты свезли почти полторы сотни гробов, что безвозвратно прервались человеческие судьбы, что во многих домах навсегда поселилось сиротство. В этом мифотворчестве было много подлости, подлогов. Много настоящей лжи. Без них одна из сторон никак бы не смогла объяснить, отчего в огне мятежа не погиб ни один из его вдохновителей, а другая — почему конфронтация развивалась в жестком ключе, потребовавшем вначале вмешательства правоохранительных органов, а впоследствии — и танковой стрельбы по зданию Верховного Совета.
Весь мир внимательно наблюдал за этими событиями и делал соответствующие выводы.
Истинно российская природа этого противостояния была мне ясна с самого начала. В ней были свои детали, обусловленные временем и ситуацией. Но главным оставалось одно — борьба за власть, за Кремль, за шапку Мономаха. Именно на Кремле были буквально зациклены все, кто решился на вооруженное противостояние. Не зря о Кремле вспоминал и депутат ВС Илья Константинов, особенно о его стенах, на которых он мечтал повесить Бориса Ельцина. Видимо, все это глубоко сидит в наших генах. И уверенность в том, что верховную власть надо непременно отнимать силой. И царская спесь. И склонность к кровавой дворцовой интриге. И даже неистребимая тяга к самозванству. По мере того как я получал информацию о новых «назначениях», сделанных Верховным Советом — о «президенте» Руцком, о «министре обороны» Ачалове, о «министре внутренних дел» Дунаеве, — я вспоминал слова своего старшего сына Сергея, сказанные им в трехлетнем возрасте о том, что он хотел бы «стать Брежневым», когда подрастет. На вопрос: «А почему?», он очень аргументировано ответил: «Ну, как же — всем хочется государством поруководить!»