— Морду? За что?
— Лошадь была плохо чищена, и холка растерта.
— Сам и растер, наверное?
— Конечно. Шутка ли — семь пудов? Ну вот, ему и припомнили. В эксцесс не вылилось, а могло быть… Его здорово не любят.
— Как же все-таки обошлось? Не понимаю…
— В полку одном, на фронте, позавчера убили офицера, и слух об этом буквально, кажется, мухи разнесли. Через час во всех частях известно стало. Ну и у нас шушукались, чтобы Кулагина под суд отдать. А на первом митинге вышел Гуляев, из второго парка, такой усатый, младший фейерверкер, помните? Ну вот он и предложил: «Эх, давайте, мол, жить по-новому». Даже фуражкой, как на гулянке, об землю ударил. «Кто, говорит, старое вспомнит, тому зуб вон. Мы, мол, с господами офицерами как кошки с собаками жили. Ну, а теперь — новая жизнь. Давайте все — как братья». И пошел с командиром целоваться. Видел бы, как Лопатин целовался — дал себя в щеку чмокнуть и сейчас же платком вытерся. Ну, а Иванов вдруг сам встал и трижды с Гуляевым, как на пасху, накрест… Шум пошел, аплодисменты, ну там уж все наперебой целовались. Гуляев в тот же вечер к Лопатину в комнату пришел. А полковник с Кулагиным вино тянули. Кулагин увидал Гуляева, встал, дверью хлопнул и ушел. А Лопатин просидел с Гуляевым чуть не до утра. Я с прогулки в час ночи приблизительно заглянул на свет, а Гуляев ему бант прикалывает. Оказывается, они уже третий кувшин глушат — Гуляет сам похвастался. Тут у соседей в интендантстве не гладко эти дни прошли: грызня у них, офицеры какие-то арестованы, и из армии кто-то приезжал, под суд кого-то отдают — ну, это урок! — наши решили: худой мир лучше доброй ссоры. Соседство неприятное. Такие настроения легко передаются…
— Адъютант вдруг самый ранний. Неожиданно! — Голова Иванова просунулась в окно. Он сделал губы трубой, но глаза улыбались в золоте бороды и бакенов, сквозь которые, как сквозь терновый куст, пробивались утренние лучи. — А я два часа всего спал.
— Всё митингуете? — спросил, допивая кофе, Кельчевский.
— Ехидничаете? Митинг перерастает в школу. В особенности с приездом адъютанта.
— Я вижу, революция уже создает соперничество?
— Да ну ее к черту, вашу революцию, — сказал входя Лопатин. — Даже за столом нет теперь другой темы.
— Тема надолго, — буркнул Иванов, отходя от окна и направляясь к двери.
— К черту все бросить, подать в отставку, — брюзжал Лопатин. — Присягать всякой рвани.
Кулагин сел за стол, не здороваясь. Он двинул к себе стакан с кофе так, что коричневые брызги дорожкой легли на серую скатерть, ножом стучал по тарелке, по масленке и потом принялся остервенело жевать ветчину, как будто она-то и была тем врагом, который испортил ему настроение.
Уже допивая второй стакан, он обернулся к Андрею и сказал:
— А вы передайте этому вашему Гуляеву, что если он еще раз соизволит пожаловать ко мне домой, я его пущу так… — Он выбросил перед собой кулак с такой энергией, что Кельчевский отодвинулся на скамье подальше. — Извините, Казимир Станиславович, — сказал он. — Такая сволочь!
— Что же вы ему самому этого не сказали? — зло спросил Андрей. — Такой же мой, как и ваш.
— Вы же заигрываете с этой сволочью, — сказал Кулагин. — Вам и карты в руки.
— Да, уж берите на себя миссию примирять и улаживать. Это теперь легче, чем командовать, — сказал Лопатин. — Теперь, собственно, вы — командиры, — показал он пальцем на Андрея и Иванова. — Мы отходим в сторону. Печать у вас, вот вы и ведите все дела.
А Гуляев — это еще не худшее. Подождите, еще не такие коноводы появятся.
Оба, и Кулагин, и Лопатин, поднялись и вышли. Кельчевский стал собирать со стола папиросы, спички, портсигар…
Андрей вышел с Ивановым. Поручик шел по улице, сутулясь, изогнув высокие плечи. Сапоги его пылили, но он не замечал и, все так же улыбаясь, глядел на серые щербины разбитого войною шоссе.
Его превращение в политического агитатора и вожака казалось Андрею непостижимым. Нелюдим, чудаковатый во всем — и в игре в карты, и в манере командовать, всегда неровный с людьми, читающий книги со сто четырнадцатой страницы до середины, а потом с начала, отказывающийся годами от отпуска, не получающий на фронте ни одного письма, о чем сообщает всегда с улыбкой наивного хвастовства, и вдруг он — центр солдатской массы, которую всколыхнула революция. Из столоначальников в поручики, из поручиков в социалисты!
— Лопатин-то — стервец какой, — обратился вдруг к нему Иванов. — В сторону отходит. А потом и вовсе увильнет. Нет, надо его пришить к делу.
— Мне казалось, что офицеры теперь сочувствуют революции, — сказал Андрей. — После распутинщины, после развала фронта ропот среди офицерства достиг высшего предела. Даже кадровые — и те… А теперь я вижу, что это не так.
— Беспринципный народ, — заметил Иванов. — Сами не знают, чего хотят. Или молчальники, или кретины. Никаких теоретических знаний. Революция всех их застала врасплох.
— Правду сказать, я никогда не подозревал, что вы сами придерживаетесь таких крайних взглядов.
— Я убежденный эсер и вступлю теперь в партию. В Романи уже есть наша организация. И Керенский перешел к эсерам. Эсеры — крестьянская партия, и она легко поведет за собой солдатские массы. Ведь солдаты — это крестьяне. Из десяти — девять, а то и больше. Я вот получу эсеровскую литературу — дам вам. Я отправил письмо в Петроград, мне пришлют и книги, и брошюры.
— Спасибо. Я никогда не читал систематически по политическим вопросам.
— Теперь придется почитать. Солдаты к вам придут с вопросами. Вы знаете, чем они сейчас интересуются? Вы думаете, так вообще, о планетах да о кометах? Как раньше? Нет, батенька, больше всего по аграрным вопросам, о земле. Это сейчас — самый серьезный вопрос. Как же вы будете отвечать, не зная существа дела и постановки проблемы? Ну, а на этот счет эсеровская литература, как известно, лучшая. Аграрный вопрос — краеугольный камень всего нашего учения.
— Об этом вы и говорите с солдатами?
— Да, большей частью. Их прежде всего волнует, получат ли они помещичьи земли.
— Тогда я понимаю, почему они не оставляют вас ни днем, ни ночью.
— Ну, конечно же! — снисходительно улыбнулся Иванов.
XV. Выборы
Выборы комитета происходили без всякой подготовки, демократичнейшим, хотя и не лучшим из всех путей.
Нужно было избрать девять человек из среды солдат и офицеров. Никто из выборщиков не знал, как нужно производить выборы. Не знал и председатель, поручик Иванов.
— Студентами мы кого-то там выбирали в землячествах, и вообще… а как это делалось, черт его знает, вылетело из головы, — шепнул он Андрею. — Давайте наметим список, — предложил он собранию. — Будем голосовать списком. Если окажется больше девяти кандидатов, будем голосовать каждого в отдельности. Только долго это. Лучше бы как-нибудь попроще, — прибавил он, улыбаясь золотой челюстью. — Как? Все согласны?
— Согласны! — крикнули несколько голосов.
— Ну, давайте кандидатов. Кого хотите выдвинуть в комитет? Называйте фамилии!
— Поручика Иванова! — крикнул Луценко.
— Прапорщика Кострова! — из другого угла предложил Гуляев.
— Гуляева предлагаю! — сказал Иванов.
«Теперь мне нужно назвать Луценко, — подумал Андрей, — и будет кадриль в танцклассе». Он осмотрелся и назвал Кашина, самого молодого, самого независимого из писарей.
— Луценко! — крикнул кто-то из задних рядов.
— Полковника Лопатина! — переминаясь с ноги на ногу, сказал каптенармус Фалалеев.
— Верно! — крикнули два голоса из рядов.
Иванов как-то не сразу — сначала перекинул несколько раз в пальцах карандаш, — осматриваясь, сказал:
— Ну так я записываю кандидатом командира дивизиона полковника Лопатина.
— Просим, просим! — раздались голоса.
— Поручика Кельчевского! — сказал Гуляев.
Не сразу, постепенно появились в списке еще две солдатских фамилии: ездового Мыи и разведчика-ординарца Крутькова.