Предварительно выпроводив всех конюхов и жокеев (одних отправив отдыхать, другим найдя неотложные поручения), Иван Иванович пригласил к себе в конюшню старшего Милашевского, Андрея Байрамова и Аполлона Фомича. Замкнув половинки дверей крючком, прислушался к тишине и начал надтреснутым голосом:
— Пора снять регалии с этого выскочки.
Байрамов вздернул воронолоснящиеся длинные брови: дескать, удивляюсь!
— Я неясно выражаюсь? — с вызовом спросил Онькин.
— Не пойму, надолго ты собираешься амировские регалии себе повесить?
— Ныне и присно и во веки веков.
— А-а, ну тогда аминь!
Разговор начался не так, как Онькин его замышлял, но разрядил обстановку Аполлон Фомич, понявший Онькина с полуслова:
— Да, кажется, Амиров нынче сызнова прицелился на все призы.
— Совсем изжадобился Николай, — по-своему определил Милашевский.
— А ты не так думаешь? — спросил Онькин Байрамова, и тот ответил:
— Нет. Разве твой четырехлеток не в порядке?
— Игрок в порядке, но Алтая сейчас он не обыграет, подождем до осени.
— Ладно, — после некоторого раздумья согласился Байрамов, — а Дерби? Почему же это Амиров на него прицелился, как ты, Фомич, говоришь? Ведь мой Перстень из трех скачек победил в трех?
Байрамов был самым молодым тренером да к тому же занимался до нынешнего года с терскими и ахалтекинскими породами, впервые с чистокровными дело имел. Он еще зимой на заводе, готовя лошадей, наделал много ошибок, а здесь, на ипподроме, эти ошибки усугубил тем, что подвел лучших скакунов к пику их спортивной формы раньше времени. Перстень, верно, май и июнь скакал беспроигрышно, но последнюю скачку выиграл на пределе сил. Он был, как говорят конники в таких случаях, перетянут, это видели все, не понимал только сам Байрамов.
— Перетренировал, завинтил ты его до последней нарезки раньше времени, вот в чем беда, Андрей Андреевич, — осторожненько, с неприжившимся еще величанием по отчеству сказал Онькин. — Его только на полдистанции хватит.
Байрамов отмахнулся.
— Увидим.
— …Сказал слепой, но ты лучше послушай, Андрей Андреевич, — вторично возвеличил его, вчерашнего Андрюшку, Онькин. — Человек ты, я знаю, упрямый, но то в толк возьми, что ты всю жизнь текинчу работаешь, а пересесть с ахалтекина на чистокровную — это все равно что после трактора «Волгу» водить, понял?
— Нет, и понимать не хочу.
— А с тем ты согласен, что Гарольд сейчас сильнее всех?
— Согласен, но Дерби выиграет мой Перстень.
— Во благовещанье! — рассердился Онькин, но тут же потупился взглядом и после заминки сказал вкрадчиво: — Может взять, Андрей Андреевич, может, но только в том случае, если другие наши лошади придушат Гарольда… Это, конечно, не жеребец, а нечистая сила, однако он не может держать голова в голову, я знаю, поверьте мне. Единственный способ не выпустить его — со старта дать ему голову, в этом вы тоже мне поверьте.
План Онькина был, конечно, верен: одна или две лошади возьмут Гарольда голова в голову, втянут его в неоправданно изнурительную тяжбу в начале дистанции, а кто-то, заранее зная обо всем этом, отсидится сзади и накроет концом. План ясен и беспроигрышен, но тут два щепетильных вопроса: какая лошадь пойдет голова в голову, — на очевидную и бесславную погибель в этой ответственной, самой ответственной в лошадиной жизни скачке, а какой будет уготована роль накрывать концом? Эти вопросы и задал Байрамов.
У Онькина было продумано все.
— Бросим жребий, кому достанется.
Это Байрамова не устраивало, и он снова метнулся в сторону, притом обставил это красиво:
— Нет, я хлюздать не привык. Брать такой грех на душу — ну его.
— Велик грех — неделю мяса не поесть. И какая хлюзда? Ведь мы же собираемся благое дело совершить, не правда ли? — урезонивал Онькин. — Или ты считаешь нас мошенниками?
— Нет, не считаю. Но я не хочу неделю мяса не есть, ни постов, ни молитв не хочу.
— Склизкий ты, Байрамов, как линь. Ты ведь плутуешь больше нашего, думаешь, не видим? Думаешь, что сможешь Наркисова прижать на старте или на бровке; ну а если на Гарольде Николаев поедет, тогда как, все равно выиграешь?
— Кто на Гарольде поедет, мне без разницы.
Да, в дремучем лесу был Байрамов, совсем сбился с дороги — это стало ясно Онькину:
— Ладно, посоветуйся с умным человеком — самим собой, одумаешься — возвращайся, не прогоним.
Байрамов чувствовал себя не совсем ловко, уйти от старых товарищей было ему непросто. Он переводил взгляд с Аполлона Фомича на Милашевского, с Милашевского на Онькина и никак не мог принять решения.