Трибуны переполнены, болельщики перебираются на крышу и перила балконов, ребятишки гнездятся на ветвях деревьев; динамик не устает внушать суровым голосом, что ни в коем случае нельзя перелезать через железную изгородь и подходить к беговому кругу. Один из заядлых лошадников, решив с помощью своей любительской кинокамеры заснять скаковую дорожку сверху, через головы зрителей, полез на урну-плевательницу, что стояла в проходе. Его сразу же турнули с нее, но не потому, что он порядок нарушал, а потому, что «место занято!».
И программка нынче пухленькая, толстая — почти сто страниц. В ней, кроме обычного перечня скачек и самых необходимых сведений, еще и рассказы из истории Дерби, кроме кличек лошадей — подробные родословные их, фотографии, а под ними данные об экстерьерах, статях, мастях.
В газете «Кавказская здравница» напечатаны интервью с директором ипподрома, ведущими тренерами и жокеями, высказываются предположения и прогнозы, а на афишах день этот именуется аршинными буквами не иначе как «праздник», дальше следует разъяснение шрифтом помельче, что за праздник: «чистокровного конезаводства».
Ходили слухи, что Амиров приготовил сюрприз, что сегодня он явит миру нового Анилина, а может быть, и не одного. Амиров слухов не опровергал, а вся таинственность подготовки подтверждала нешуточность его намерений. Говорили, например, что он самолично ковал своих лошадей, а кузнец был у него на подхвате. Больше того, Амиров на вечернем кормлении собственными руками отмерял всем лошадям овес и лил в него патоку и только размешивать доверял конюхам.
Словом, ждали от завтрашнего дня многого.
Ожиданием событий волнующих и значительных жила в канун Дерби и Виолетта.
Глава седьмая
1
Триумф Олега в тот день был им заслужен вполне. Николаев начал с того, что выиграл приз имени Калинина для двухлеток.
Обидные слова говорились у него за спиной в большой запальчивости, и, что досаднее всего, говорились людьми, которые хорошо знали положение дел и внимательно, заинтересованно следили за всем происходившим на дорожке.
Когда жокеи расседлывали в паддоке лошадей, а Олег пошел на весы, Байрамов сказал:
— Лошадь сама его привезла, а он себя бесподобным ездоком возомнил!
Нарс потупился:
— Фрум приемистый, в отца, в Айвори Тауэра.
— Ясное дело, — горячо поддержал Саша Милашевский, — ты бы на нем не хуже промчался, как тогда на Пробном второго мая.
Саня Касьянов сдержанно возразил:
— Я, ребята, скачку хорошо, в подробностях видел.
— Мы тоже не близорукие, — взвился Саша. — Ты же всю дорогу вторым шел, что ты мог видеть?
— Вот именно потому, что вторым. Мы шли рядом с места до места и только что не разговаривали. Олег очень сильный, он лупил Фрума так, что ладонь отбил: я поздравляю его, а он мне левую тянет руку. Да и вообще, чего зря говорить: расчетлив он, старт вырвал лучше всех нас. — Сказав это, Саня вдруг резко обернулся назад, к скамейке, на которой сидела Виолетта.
От весов возвращался в своем демоническом черном одеянии Олег. Все сразу умолкли, словно бы признавая этим, что Николаев не им под стать, а тот, нимало не щадя самолюбия соперников и завистников, весело объявил:
— Пятьдесят семь ноль-ноль вместе с седлом и уздечкой.
Виолетта улыбнулась ему, но, заметив Санин взгляд и то, как наивно попытался он сделать вид, будто не подстерег ее улыбки, будто не был непрошеным свидетелем ее молчаливого сговора с Олегом, сделала неопределенное движение — словно бы надумала подойти к Сане. Однако осталась сидеть: к ней направлялся Милашевский. Взгляд у него был скорбно-упрекающий. Саша держал перед собой седло, и оттого руки казались непропорционально короткими, — похож стал на кенгуру. Она впервые обратила внимание на то, какое у него костлявое лицо: от глаз идут вдоль крыльев носа до рта глубокие впалости. Последние дни парень пугал ее. Виолетта боялась его докучливых сетований, крутых нервных выходок и тягостного молчания, от которого она чувствовала себя в чем-то виноватой.
Она резко поднялась со скамейки и повернулась к Олегу Николаеву. Тот словно бы ждал этого, протянул ей стек. Виолетта взялась за гибкий конец хлыста, и они, не сговариваясь, дружно и беззаботно пошли куда-то из паддока, скрылись за кустами акации.
Саша сделал вид, будто и не к ней шел, и не оглянулся вслед ей и Олегу, хотя легко представить себе, сколь сильно было растравлено его сердце.
Олег с Виолеттой гуляли в противоположном от трибун конце ипподрома почти час, пока шли четыре групповые скачки перед призом СССР. Их отсутствие в паддоке заметили, конечно, и Саня с Нарсом. Все трое, каждый по-разному — Саша открыто горестно, Нарс воровато, Саня стесняясь, — пытались понять по их раскрасневшимся смеющимся лицам: как провели они это время, договорились ли о чем-нибудь или все остается в их отношениях по-прежнему?