Степенно водрузившись с помощью Амирова и конюха в седло Алтая, Николаев улыбнулся Виолетте на прощание и помахал рукой с такой беспечностью, будто отправлялся на легкую прогулку.
В этой скачке было два фаворита: кроме Алтая еще и Игрок. Но когда лошади приняли старт и с громовым, землю сотрясающим гулом прошли большим табуном мимо онемевших от восторга трибун, диктор долго молчал. Наконец с тревожным напряжением начал комментировать:
— Скачку ведет Экспозито… За ним Геолог, далее Сага, остальные кучно с просветом… После первого километра по-прежнему впереди уверенно идет Экспозито…
Трибуны зашелестели: «Что еще за Экспозито?»
— Геолог прихватывает лидера, — сенсационно вел репортаж судья-информатор. — Он выходит вперед, берет голову скачки. Тут же его обходит Сага. На корпус сзади Геолог, остальные кучно с просветом…
Лошади шли очень дружно, и можно было подумать, что подобралась на редкость ровная компания. Но это было не так: после двух с половиной километров Алтай и Игрок, легко, будто бы без всяких усилий, отделились, ушли вперед корпусов на десять и повели между собой молчаливый и ожесточенный спор.
И выходит, беспечность Олега перед стартом была картинной: значит, не было у него полной уверенности в победе, раз столько времени отсиживался за лидерами, караулил Игрока. И выходит, правильно поступил Амиров, сменив жокея: у Нарса наверняка не хватило бы ни толка, ни характера на то, чтобы столько времени идти в тени; он бы послал Алтая раньше вперед, а тут Саня Касьянов на Игроке и подловил бы его! Он и Олега-то на полкорпуса лишь упустил, чуть-чуть не вырвал на финише победу.
Но известно давно, что чуть-чуть не считается: слава принадлежала безраздельно только Олегу. Он шел от весов, не замечая или искусно делал вид, что не замечает завистливых и злых, почтительных и сердитых взглядов жокеев, тренеров, болельщиков.
Амиров довольно морщил сухие губы, что должно было означать улыбку. Такой уж это был человек: не мог позволить себе расслабиться, откровенно возликовать. Впрочем, он считал, что иначе и быть не могло — только победы! Ведь не в лотерею он играл, не случай ловил. Он честно добывал награды за свою работу, кроме которой ничему не оставалось места в его жизни. Многотерпеливые его конюхи подмигивали друг другу:
— Не зря пыхтели весь год, ребята? А-а? Хватаем призы, хвата-а-аем…
— Шеф-то наш, гляди, тоже улыбается.
— У него не поймешь: то ли рад, то ли живот у него болит.
— Рад, конечно. Если проиграем, он голову себе расшибет.
— И не говори. Ладно бы только себе голову-то…
Да, приятно каждому жокею скакать на лошадях, подготовленных Амировым, но и каждому страшновато. Кроме разве что Николаева, этот держался с Амировым, по крайней мере, на равных.
2
Конечно, эффектнее всего скачка лошадей старшего возраста — приз имени СССР. Но по накалу страстей розыгрыш Дерби недосягаем: воистину — Приз призов!
И на трибунах, и в паддоке, и возле конюшен — все благоговейно затаилось, словно бы в концертном зале перед открытием занавеса. В паддоке настоялся, не развеян еще смешанный запах пыли и конского пота. Звон копыт осторожен, как пробное касание смычка. И исполнители ведут себя каждый по-своему.
Зяблик обычно разговорчив, а сейчас как глухонемой. Байрамов икоту никак унять не может, он-то сам знает, что это с ним от волнения да от испуга случается.
Саша подъехал на Одолене к Олегу.
— Сейчас нам на дорожке с тобой не разойтись, тесно будет.
Слова он произнес в общем-то спокойно, голосом ровным, но Олег уловил нотки угрозы и тоже побледнел.
— Что, по кустам меня пустишь?
— Нет, пыль глотать заставлю.
— Это произойдет только в том случае, если твой пегий Одолень вдруг станет одномастным.
— Пари?
— Хоть на тыщу рублей. Хотя знаешь что… — Олег склонился к Саше, и в это время болельщики со стороны могли подумать, что жокеи замышляют какое-то плутовство, а Николаев добавил с вызывающей, самодовольной ухмылкой: — Отступиться от Виолетты.
— Как так? А она сама если…
— Не важно! Проигравший отступается в любом случае.