— Спортсоревнования или цирк? — осведомился Олег.
— Ни то ни другое, фильм-спектакль.
Олег удивился про себя, но несколько и утешился: смотря какой фильм, может быть ведь и детектив какой-нибудь оказаться… Или, на худой конец, про любовь — тоже терпимо. Но на экране было то, хуже чего, кажется, и не придумаешь, — балет! Его Олег и в театре выносить не мог, ерзал в кресле, томился, ждал, когда антракт объявят, а концу спектакля радовался, как окончанию постылой работы.
Он сидел рядом с Виолеттой покорно и тихо, откровенно скучал, рассеянно и непонимающе следил за тем, как за матово-голубым стеклом подпрыгивают, перемещаются на носочках, вращаются волчком балеринки — солистки и «кордяшки», — как бесцеремонно хватают их и подбрасывают в воздух их белоногие с могучими икрами партнеры. «Зачем весь этот кордебалет? Зачем мы здесь сидим? — расстраивался Олег. — В сто раз лучше бы пойти сейчас гулять на склоне пика Недоступности, у которого (и этого Виолетта не знает!) есть еще одно название — Театральный, в память давнего курьеза, когда актеры МХАТа пытались покорить его, застряли на полпути и назад их вызволила спасательная команда альпинистов… Ясно, что все это было бы интереснее Виолетте узнать, а потом можно было бы в ресторане поужинать… Впрочем, и сейчас не поздно, точно!» — Так решил Олег и смело, не боясь вызвать недовольства сзади сидящих, поднялся; сказал:
— Обещаю, Виолетточка, развлечение куда более стоящее.
А она не сразу поняла даже, не сразу оторвала взгляд от экрана, а когда сделала это, Олег поразился непривычному, нехарактерному для ее взгляда сухому блеску, в котором увиделось ему негодование и отчуждение. И он сразу же покорно опустился на место.
Пытался вникнуть в происходящее на экране, однако это было делом совершенно безнадежным. Тому обрадовался, что кто-то из сзади сидящих произнес слово «Эсмеральда», — узнал хоть, кто тут главная героиня. И продолжал изумляться: «Неужто впрямь Виолетту интересует это?» Покосился краешком глаза на нее и даже испугался: что с ней — до крови прикусила верхнюю губу, глаза полны слез, и никого не видит и не слышит она вокруг, даже и его, не украдкой, а прямо на нее обращенного взгляда не чувствует? Олег оглянулся назад — еще несколько зрителей и зрительниц, человек около десяти и все вроде бы не молодые, во всяком случае, много старше их с Виолеттой. Смотрят спектакль молча, внимательно, однако заметили, что Олег головой вертит, вопросительно кинули взгляды на него и, не найдя ответа, снова уткнулись в телевизор.
А Виолетта не только взгляда его на себе не почувствовала, но не заметила, как Олег невзначай будто бы, но весьма выразительно и властно коснулся рукой ее круглого обтянутого вельветом колена. Снова покорно притих, вздохнул украдкой, но тут, на его счастье, спектакль и кончился. Олег готов был вскочить с радостным криком, но сдержал себя, поднялся степенно, как это делают зрители первых рядов театра оперы и балета, уже и руку протянул Виолетте, чтобы она оперлась на нее. Кто-то из зрителей задних рядов включил свет, и вдруг Виолетта принялась рыдать, громко, безутешно, с обильными слезами.
Олег остолбенел. И еще кое у кого из зрителей было недоумение. Только две седенькие старушки понимающе приблизились к Виолетте и стали утешать ее:
— Да, конечно, очень выразительно, очень сильно, однако же, девочка, все это было когда-то и с кем-то, кого мы не знаем…
— Да и то не в жизни было, а лишь в воображении, это лишь либретто да музыка…
— И еще — исполнители! — Виолетта смахнула слезы с лица, улыбнулась. Затем поднялась и сама взяла Олега под руку.
Шла спокойно, но когда они оказались вдвоем в комнате, вдруг вновь разрыдалась. Олег погладил ее по голове, по плечу, скользнул рукой по тоненькой талии и остановил дрожащие пальцы на бедре. Он не раз пытался и раньше так обнимать ее, однако она всегда гневливо стряхивала его руку. А сейчас словно бы ничего и не заметила, и он порадовался, что не на склоне пика Недоступности были они, а на балете.
Она неторопливо отошла от Олега, остановилась у окна и убежденно произнесла:
— Ничего выше балета не существует на свете. Разве что поэзия.
— Ты ведь вроде бы сама занималась балетом?
— Да-а, — погрустнела вовсе Виолетта, — и балетом занималась, и гимнастикой художественной…
— Зачем же из гимнастики-то ушла?
— Ха, «ушла»… Меня оттуда ушли.
— За что?
Виолетта ответила уж спокойно, без всякой грусти, без ненужного уж, давно изжитого расстройства: