— Ну чем не город? — неопределенно, то ли радуясь и удивляясь, а то ли огорчаясь, сказал Иван Иванович, но по тому, как притих он вдруг, как настороженно вглядывался в лица местных жителей, можно было догадаться о его некоторой растерянности. Оттого, наверное, решил он узнавать о дяде Грише не у взрослых, по-городскому одетых и по-городскому же спешивших куда-то людей, а у ребятишек, так объяснил: — Я уж сколько раз убеждался, что дети лучше могут объяснить и показать, они все в своем селе знают. Пойдем-ка в школу, где я учился. Там неподалеку и конюшня с ветлечебницей была.
Но расчет его оказался ошибочным. Школа стала совсем другой, размещалась в новом трехэтажном доме, а та, в которой некогда учился он, стояла без окон и дверей — ломать ее уже начали. Зашли все же, продираясь через заросли репейника, лебеды, поздники. И без полов и многих внутренних стен оказалась школа. Было в ней прохладно и пусто, на голой земле лежал флегматичный теленок, который нимало не обеспокоился приходом Ивана Ивановича и Сани, даже и голову на сторону свернул, о чем-то своем, очевидно, думая.
— Коридор был длиннющий здесь, вот так проходил, — показал Иван Иванович, — из широких досок настлан был. Тут мы в переменки в пятнашки играли, в ручеек, если на улице было холодно. А в ведренную погоду бегали играть в бабки, в чижика, в рюху на пустырь — это между школой и ветлечебницей, айда туда!
Обогнули школу, ни ветлечебницы, ни конюшни не увидели — на их месте было хлебное, начавшее уже желтеть поле, однако пустырь, запомнившийся Ивану Ивановичу, сохранился, и ребятишки на нем гуртились, как в бывалошные дни. Очень они увлечены были, не прервали игры, когда подошли к ним незнакомые, приезжие люди. И не понять было, что за игра занимала их. Участок вытоптанной, без травы земли был разделен меловыми линиями на квадраты, треугольники, узкие полоски, ребятишки по каким-то им известным правилам менялись местами, толкали при этом друг друга довольно сильно, спорили.
— Во что это вы играете? — решился прервать их забаву Саня.
Ребятишки враз замерли на тех местах, где их застиг вопрос, посмотрели на незнакомцев без любопытства, но и без досады. Один из старших мальчишек ответил:
— Долго объяснять. Это мы сами придумали.
— Да где «сами»? — возразил ему другой, чья конопатая физиономия показалась Ивану Ивановичу знакомой. — В киношке иностранной видели, там…
— Постой, — перебил его Иван Иванович, — ты, случаем, не Шурганов?
— Ну-у! — ответил конопатый. — Шурганов Николай.
— Не сын ли Кузьмы Митрофановича?
— Не-е, Кузьма Митрофанович — это мой дедушка.
— Жив он?
— А то! Еще и не на пенсии, он на Сахалине нефтяником работает.
— Так, так, — озадачился Онькин, — так-так-так… А Митрофана Кузьмича не помнишь?
— Это кто же? Нет, не знаю такого.
— Как же можешь ты не знать! Его вся Волга знала! Он был таким сильным, что мог якорь весом в двадцать один пуд оторвать от земли и держать на весу. Ну, помнишь?
Мальчишка сосредоточенно молчал, думал, видно.
— Ну, вспомнил?
— Не-е… В пуду шестнадцать килограммов, что ли? Значит, он триста тридцать шесть килограммов брал?
— Куда «брал»?
— Куда все штангисты берут, куда же еще, — ответил конопатый, а сам продолжал о чем-то думать, прикидывать в уме. — Так он мировым рекордсменом мог быть!
— А твоя фамилия как? — спросил Иван Иванович старшего по виду — того, который сказал, что «долго объяснять».
— Бирюлин… Александр Петрович.
— Ага, помню, жил здесь Егор Степанович Бирюлин, чапаевец, с самим Василием Ивановичем знаком был. Работал в колхозе конюхом, а в финскую кампанию снова в кавалерию пошел, вернулся домой с орденом. На все село он был один-единственный орденоносец, мальчишки все одолевали его, просили показать боевую награду. Жив он сейчас?
— Откуда я знаю.
— Ты ведь тоже Бирюлин! Кем хоть он тебе приходится?
— Сказал, не знаю! Мало ли Бирюлиных в селе, и каждый второй орденоносец.
— Ну, а дядю Гришу Серова знаешь?
При этом вопросе мальчишка посмурнел, буркнул:
— Век бы его не знать! — и обратился к товарищам: — Поехали, чья очередь вадить?
— Постой, Александр Петрович… Не хочешь век знать дядю Гришу — твое личное дело, скажи хоть, как к его дому пройти?
— Во-он, глядите, дым валит. Это шабашники асфальт варят, уж полсела заасфальтировали, с самого Кавказа приехали. От их кочегарки идите к промкомбинату, там труба большая, а дальше и будет улица вашего дяди, там всего несколько домов, найдете, — и Бирюлин повернулся спиной, желая сказать, что разговор закончен.