На окраине села было тихо, но на главной улице, особенно возле кафе «Бирюч», стоял непрестанный гул машин-самосвалов и грузовиков, автобусов и легковушек. А гужевого транспорта не было вовсе — как видно, лошадей тут даже меньше, чем в областном центре, где нет-нет да и встретишь неторопливо бегущую упитанную лошадку, впряженную в телегу на автомобильных скатах: молоко по детским садам и яслям развозится, продукты для ресторанов и столовых, порожняя стеклянная посуда и прочий необременительный груз.
Дяди Гриши дома не оказалось. Его жена пригласила гостей в переднюю, предложила подождать. Иван Иванович не раз бывал тут в прежние времена, кажется, даже все темные сучочки на маточном бревне, что поперек потолка шло, помнил, но чего-то очень важного и привычного не хватало в доме. Вдумчиво изучив обстановку и увидев новенький полированный сервант, набитый хрусталем и фарфором, вспомнил:
— Здесь ведь сундук, огромадный и кованый, стоял, да?
Жена дяди Гриши подтвердила это молчаливым кивком.
— А над ним в деревянных рамках под стеклом сплошь во всю стену фотографии висели. Мы, бывало, подолгу их разглядывали. Помните, прадед дяди Гриши — герой русско-турецкой войны верхом на боевом коне был сфотографирован… А еще был георгиевский кавалер — то ли другой прадед, то ли дед… И всяких родственников было много, про всех дяди Гришина мать что-нибудь интересное вспоминала: один на базаре золотой червонец нашел, второй сильнее всех в деревне был, третья за радиста замуж вышла и с ним на Маточкин Шар укатила…
— Было, было этакое, да говорят, что не модно это нынче. Сыновья — у нас их двое, один агроном в колхозе, второй трактористом — все фотокарточки со стены сняли, завернули в целлофан и на подволоку снесли. А сундук в сенях стоит — удобрения в нем держим.
— Понятно, понятно… Теперь все понятно… Только то вот не ясно, отчего оголец Бирюлин Александр Петрович объявил мне, что век бы дядю Гришу знать не хотел?
Жена дяди Гриши смутилась:
— Это уж пусть он вам сам расскажет. Скоро прийти должен, а вы пока перекусите с дорожки.
Перекусили, телевизор посмотрели. Пришел с работы один из сыновей дяди Гриши, сообщил:
— Отец, не заходя домой, на рыбалку поехал. Может, вернется к ночи, а может, и заночует на речке. Сгонять за ним?
— Лучше нас туда проводи.
Сын дяди Гриши охотно согласился, вывел из хлева, в котором была когда-то корова, мотоцикл с коляской, и через полчаса они увидели дядю Гришу, который сидел на берегу реки перед поплавочными удочками, разложенными веером на воде.
9
Онькин и дядя Гриша, удобно устроившись возле котелка с ухой, доканчивали пол-литровку белой, а Саня сидел в лодке, удил.
Берег был крутой. Весенняя вода сильно подмыла его, одно дерево после этого наклонилось к воде так, что жизни ему отводилось теперь явно не далее, как до следующего паводка. Но пока оно служило хорошую службу — за него было удобно зачалить лодку, под сенью его то хороводились оранжевоглазые наивные сорожки, а то, распугав их, ушкуйничали добры молодцы — окуни.
Саня, притаившись под обрывом, сначала увлеченно подсекал рыбу, но потом его стал все чаще и все надольше отвлекать разговор Онькина и дяди Гриши. Они толковали о лошадях, и только о них, словно и не было на свете ничего достойного.
Иные речи казались Сане слегка хмельными, и он слушал их вполуха, но иногда долетали до него фразы многозначащие.
— За всю историю русского и советского чистокровного конезаводства, — говорил, например, Онькин, — у нас был лишь один жокей мирового класса — Николай Насибов! Один! А если нет жокея, то идет насмарку вся многолетняя работа зоотехников и тренеров.
— Понимаю. Наездников можно тысячами клепать, а жокей — это от бога, есть на нем свое успенское помазание, — сказал дядя Гриша тенорком, очень странно сочетавшимся с его основательной, могутной даже внешностью. — А мальчик, что с тобой приехал, он как?
Саня в ожидании ответа замер и не подсекал удочкой, хотя какая-то проворная рыбешка утягивала в это время поплавок прямо под корягу. Но трепетал он зря, Онькин сказал слова приятные:
— Талантливо ездит, но он именно — мальчик. Представляешь себе: приедет мой Саня в Европу и принимать ему старт с такими «жокеями жокеев», как француз Ив Сен Мартин, англичанин Лестер Пиггот, немец Алафи или американец Шумейкер… Да как бы мой Саня ни расстарался, на каком бы резваче ни сидел — его обманут либо сам он растеряется. Проиграет, но его никто не подумает обвинить: разве же это вина — молодость? В его годы, возможно, и Сен Мартин и Пиггот с места до места подковы собирали.