— Давно хочу спросить, Дато. — Он удивился, ощутив в себе такой прозаический интерес. — В каком составе ты шашлык вымачиваешь?
Дато думал, наморщил лоб. Наконец сказал решительно:
— В составе трех кастрюль… Прощай, поеду. Еще углей достать надо.
Обняв перронный столб, Саша долго глядел вслед удаляющейся кудряво-черной голове. Никого он не хотел больше видеть, никого не боялся. Если встречи — только самые простые, слова — простые.
Он хотел решить, что делать дальше. Прожитая ночь ушла навсегда, канула, но и о возвращении домой речи быть не могло.
Кто-то тихо тронул его за плечо:
— Смотрю: ты или не ты, вижу — ты.
Саша оглянулся: Анвар Захарович, тренер Терского завода. Саша любил этого старого осетина. Хром, грузен, рубаха на брюхе засалена, а сразу видно: джигит был. Плечи развернуты, походка неслышная, с носка, кисть сухая, узкая, красивая. Анвар Захарович смотрел на Сашу бесстрастно, только широкие брови супились, сходясь в одну черную тесьму.
— Пойдем покушаем?
В темноватом вокзальном ресторане официантки, повинуясь только указаниям подвижных бровей Анвара, уставили стол дымящимися глиняными горшочками, тарелками с прозрачной ярко-розовой чавычей, принесли даже пучок свежесбрызнутой тархун-травы.
— Кофе? — прошептала старшая, шелестя крахмальным передником. Видно, и тут обожали хромого Анвара, знаменитость, гордость здешних краев, где люди знают друг друга из поколения в поколение, веками.
— Очень крепкий и очень сладкий. Мальчику. — Впервые разжал губы лучший наездник былых времен. — Видел тебя вчера. Молодец. Почему не кушаешь? Гарольд есть Гарольд. Но тот, кто за ним, — молодец. Хорошо вел жеребца. Правильно.
Саша все молчал. Он почувствовал зверский голод. Тягучий густой кофе опалил горло.
— Запей водой, — посоветовал Анвар.
В голове прояснилось.
— Глаза красные. Не спал?
Саша мотнул головой.
— Убежать хочешь?
— Откуда знаете? — насторожился Саша.
— Я сам убегал из дома, — спокойно объяснил Анвар Захарович, обсасывая жесткую шкурку чавычи. — Деньги украл у родителей. Да. Жениться не разрешали. Моложе тебя был. Деньги взял и с девкой своей в город.
— А родители чего?
— Ничего… Наши видели нас там, в городе. Ярмарка была. Ходят, говорят, пряники едят. Я гармошку купил. Через три дня вернулись. Деньги кончились.
— Ну, а родители-то чего?
— Ничего… Молчат… Потом стыдно очень было.
Анвар Захарович покопался в глиняном горшочке.
— Не остыло? — подскочила официантка.
— Ты гордый? — продолжал Анвар. — Хорошо. Только трудно очень. Хочешь все — и сразу?.. Нетерпеливый. Кушай еще. Не вернешься? Нет? Ладно. Поедешь со мной? Да? Куда — не спрашиваешь? Ладно. В Москву еду, лошадей везу Кантемирову. Вот, уже глаза загорелись! Э-э, мальчик, мальчик! Отдай мне свои печали, неудачи! Возьми мою славу, мою честь, а? А мне отдай свои семнадцать. Не хочешь? Я начну за тебя все сначала. Буду мучиться, плакать. А ты будешь спокойный, пузатый, знаменитый… — Анвар засмеялся. — Вставай, поедем!
2
— …Так пойдете к нам в цирк?
— Зачем? На лошади ездить?
— Просто ездить и медведь умеет. А у Филатова медведь не только скачет верхом по кругу, но сам спрыгивает со стремян и уводит лошадей под уздцы в конюшню. И приглашаю вас потому, что в цирке есть школа верховой езды.
— Я видел. Лошади все разукрашенные, зачем-то через огонь прыгают. Это все ненастоящее. У нас на ипподроме — стипль-чез например: тридцать мертвых препятствий, помните Вронского в кинофильме «Анна Каренина»?
— Вы, Саша, глубоко необразованный человек — в смысле цирка. — Голос у Виолетты звучал мирно, но обезоруживающе уверенно. — Вы смогли бы, например, сальто с плеч партнера на полном скаку сделать?
— Да нет, но…
— Вот видите! А выйти в стойку на руках в то время, когда лошадь берет барьер? Или вот «тройной курс» — это когда три наездника одновременно прыгают на спину лошади? Да что там говорить: как бы Анна Каренина ни ахала на трибунах, ваш Вронский не смог бы сделать самого элементарного, самого простого, что в цирке любой начинающий наездник умеет, — скакать одновременно на двух лошадях, стоя ногами на седлах и не держась за поводья…
Саша очнулся от дремы внезапно, будто его толкнули. Как ожог, пронзило вдруг стыдом воспоминание о записке Виолетте. Обиду и боль, полнившие его до краев, сменило отвращение к себе.
Поезд стоял у переезда. Приветливая, высвеченная солнцем дорога уводила в синеватый сумрак елового леса. Соскочить? Еще не поздно. Но зачем? И куда идти?