Директор спросил, остается ли за заводом право тоже расторгнуть договор о продаже в течение этого времени. Покупатель на миг засомневался, но, очевидно вспомнив, как плачевно выглядел Анилин на выводке, подтвердил:
— О, да-да, полное равноправие.
Закончился торг разговором, — ничем, стало быть, не закончился. С тем и уехал.
Николай решил с толком использовать выдавшуюся передышку.
Кстати, подвернулось совещание в Москве, на которое были приглашены директор завода, главный зоотехник и Насибов. Зашел разговор об Анилине, и начальник главка П. П. Парышев с гордостью сказал:
— Это наше большое достижение, что платят такие деньги за Анилина. Продажа жеребца будет хорошей рекламой советскому коннозаводству.
Такого же мнения были и некоторые другие работники министерства, в том числе бывший директор конезавода «Восход» Готлиб, который всегда низко ценил Анилина и хотел продать его в Америку еще двухлетком.
Попросил слово Николай. Обратился к присутствовавшему на совещании министру сельского хозяйства СССР:
— За Анилина мало взять и миллион, эта лошадь не имеет цены, потому что это национальная гордость, а национальная гордость не продается! Что же касается рекламы, то ее нам создадут в международных призах выступления. Я берусь выиграть на нем денег больше, чем мы хотим сейчас получить.
Очень горячо, даже запальчиво говорил тогда Насибов. Ну и правильно сделал: министр согласился с Насибовым — Анилин остался в нашей стране.
Через год тот западногерманский негоциант снова увидит на выводке Анилина, будет хвататься за голову и одно свое восклицать: «Mein Gott!» — и ругать себя будет последними словами за то, что смалодушничал тогда и не выложил сразу на бочку двести тысяч — всего двести тысяч!!!
Анилин будет стоять совсем не так, как в февральский гололед: смирно, вытянувшись, отделив грациозно хвост, подкашивая на людей огромным блестящим глазом, — так он будет стоять, отлично зная, что красив, что люди восторгаются им. Незадачливый купчина готов будет отсчитать сиюминутно хоть бы и полмиллиона, да уж дудки: непродажному коню цены нет.
Забегая вперед, скажем, что слова Насибова в кабинете министра не были пустым хвастовством: он выиграл на Анилине столько скачек, что если собрать вместе все призы в американских долларах, немецких марках, французских франках, наших рублях, то на эти деньги можно было бы купить почти четыреста легковых автомашин!
Глава VIII,
в которой тотошники ставят на Анилина «как в банк»
Вступительный приз 16 мая Анилин выиграл, но как!..
Ходил шепоток, что — случайно.
Ну конечно, нет, не случайно, но — необыкновенно, так можно выразиться: он выиграл трудную скачку благодаря своей гордости. Да, да, лошади ведомо это чувство, очень она самолюбива. Вот, например, какие забавные случаи произошли в 1971 году на Пятигорском ипподроме (вспомним их для того, чтобы лучше понять поведение Анилина в скачке на открытии сезона 1965 года).
Два происшествия в один день, и оба с лошадьми, на которых ехали молодые жокеи. Кстати, жокеев, которым от роду всего по четырнадцать-семнадцать лет, у нас очень много, пожалуй, можно даже сказать — большинство. Это из-за того, что не всем взрослым мужчинам удается так, как Николаю Насибову или Андрею Зекашеву, выдерживать необходимый вес, не превышающий пятидесяти трех-пятидесяти четырех килограммов, и они, хочешь не хочешь, должны бросать любимое дело и идти в конюхи или тренеры — словом, на другую работу.
На жеребце Дивном ехал Саша Чугуевец. Жеребец большой, спокойный и с широкой спиной — удобно на нем сидеть. Но был он, что говорится, «неприемистый» и старт взял поздно, даже попятился. Саша дал посыл, Дивный принял его, но вдруг на ровном месте споткнулся, и Саша перелетел через голову лошади. Дивный не остановился и даже на траву с круга не сошел — помчался за лошадьми. Сначала скромно держался сзади, потом, видно, надоело ему пыль глотать: это не только противно, но и вредно — в Америке как-то после скачек пал жеребец, и после вскрытия выяснилось, что он проглотил за дистанцию два килограмма пыли. Дивный, понятное дело, об этом жутком случае наслышан не был, он просто отфыркивался, надеясь, что пыль, может, сама куда-нибудь исчезнет, а разуверившись в этом, и припустил: всех обогнал полем и первым подошел к полосатому финишному столбу. И опять же — не ушел с дорожки, но прежде возвернулся строевым шагом к судейской будке и трибуне, как это делают победители. Лошадь всегда прекрасно знает, на каком она месте. Проиграв, понуро торопится скрыться с глаз людских домой, победив, идет гоголем, посматривает свысока, надменно даже. И Дивный пришел лавры пожинать, не зная того, что победа одной лошади без всадника не считается.