Анилин был сильнейшим среди двухлеток, выиграл Дерби в трехлетнем возрасте и вот теперь стал абсолютным чемпионом страны и получил звание Трижды Венчанного.
Николая Насибова в том году за выдающиеся спортивные достижения Советское правительство наградило орденом Трудового Красного Знамени.
А впереди их обоих ждали новые старты.
Глава IX,
про Париж, самый скверный, на взгляд Анилина, город на свете
Знаменитые футболисты, которым приходится много ездить, судят о городах, где они сыграли хоть один матч, перво-наперво по тому, что там за «поляна» — так они называют стадион, а уж потом могут вспомнить и об архитектуре, и о памятниках старины, о театрах и музеях. У Анилина, очевидно, впечатления от новых мест определялись прежде всего тем, что здесь за ипподром — с какой дорожкой, с какими виражами и грунтом, как дается старт, какие конюшни и паддоки. И с этой точки зрения он находил столицу Франции едва ли не самым скверным городом на земном шаре.
Сам по себе Лонгшампский ипподром, расположенный под Парижем, бесспорно, очень даже хорош, но лишь для тех, кто тут хозяйничает, а не гостюет.
Так же печалится кукушка в пышных лесных росплесках, знакомую мелодию насвистывает иволга. Ястреб-перепелятник, чуть ли не тот же самый, что и дома на конезаводе, наводил панику на пернатый мир: так же часто машет короткими крыльями, так же стремительно и коварно выскакивает из засады, и с таким же ужасом бросаются от него в окна конюшни, разбивая стекла, голуби, ныряют в воду как по команде утки, а воробьи сыплются под кусты акации, словно сбитые ветром. У здешней славки такая же простенькая и звучная песенка, как и у славки кубанской, и пеночка-веснянка, и дрозды прилетают на утренней заре со знакомыми напевами, и так же сочно крякает коростель в лугах — все знакомо и привычно, но вместе с тем все словно поддельное, неправдашное и не твое. И ничего удивительного в этом нет: когда человек приходит в гости в незнакомый дом, он видит предметы и вещи самые обыкновенные и примелькавшиеся, но прежде чем сесть на стул, потрогает, проверит его, прежде чем взять что-то в руки, осматривается, приноравливается. Но и дом дому рознь: в одном в момент освоишься, а в другом часами просидишь — и все тебе будет неприятно и несподручно.
Лонгшамп был из тех ипподромов, к которым надо привыкать исподволь. Чтобы хорошо внедриться в его быт и чувствовать себя совсем раскованно, иностранные жокеи со своими лошадьми приезжают обычно за месяц-полтора.
Насибов с Анилином прибыли за три дня до соревнований. Многое было в диковину, а иные порядки раздражали, из себя Анилина выводили.
Начать с того, что его денник выходил окошками на проезжую часть улицы, по которой день и ночь с визгом проносились машины. Под окном цвел жасмин, но запах его проникал в денник только вместе с ядовитыми примесями — отработанных горючих газов и пыли. Федя говорил про Анилина: «Это удивительно обаятельная лошадь». Он имел в виду, конечно, не обаяние, а обоняние — способность различать запахи. Качество замечательное, Анилин никогда в жизни не мучился коликами живота, потому что за километр чуял носом белену, дурман, репейник, лопух и другие вредные для желудка травы, которые запросто съедают овцы, козы, коровы и лошади с притупленным чутьем. Но вот здесь его тонкое обоняние играло дурную службу: никак он не мог притерпеться к зловонию, даже и не спал из-за этого — всю ночь напролет вздрагивал и шевелил в беспокойстве ушами.
Но это бы еще куда ни шло, а вот стартовые машины — такой кошмар, что лошадь только увидит ее, начинает пятиться и всхрапывать.
Чудовищно ревущий тягач волочит и ставит поперек дорожки уродливое сооружение, которое состоит из множества узких чуланчиков-боксов, соединенных стальной рамой. У боксов две двери — спереди и сзади.
Анилин привык к вольным пускам — человек с флагом, волейбольная сетка на резинках, а здесь надо просунуться в железный чулан через заднюю дверцу, которая тут же наглухо закрывается, и стоять взаперти до тех пор, пока не раздастся команда главного судьи: «Приготовиться!» Враз распахиваются все передние калитки — старт дан. Да, уже дан: никого не интересует, приемист ты или медлителен, капризен или боязлив, помчался стремглав или еще стоишь дурнем.
По идее-то, ясное дело, — здорово, никаких фальстартов, но ведь этому надо особо обучиться и свыкнуться с тем, что у тебя клацают перед носом и за хвостом железные зубы, которые — кто же их знает? — может, еще и кусанут как следует… Времени в обрез, а Анилин в клетку заходить ни в какую не хочет — в пору домой отправляться.