Сен Мартин самонадеянно и беспечно занимал голову скачки. Последний поворот, решающая прямая — кажется, что он определился на первом месте твердо и окончательно. Так многие зрители решили, уже хлопают и кричат «браво!», но трезвый голос диктора предупредил по радиотрансляции:
— Еще ничто не ясно, последнее слово будет произнесено на последних метрах.
Он как в воду смотрел.
Насибов отдал повод, одновременно вывернул хлыст. Аншлаг начал быстро сглатывать расстояние, отделявшее его от лидера. Вот уже совсем рядом, прямо перед глазами, иссеченный «палкой», ставший полосатым, как у зебры, круп Сан Солели. Немецкий жеребец притупел, шел явно не ходко, хотя жокей лупил его немилосердно.
Мгновение продержалось рядом и ушло за спину искаженное досадой и ставшее от этого старческим и некрасивым лицо Сен Мартина. Дымчатая грива лошади пласталась на ветру, почти задевала правую на отлете с хлыстом руку Николая, и он даже успел различить, что белых волос в гриве несколько больше, чем черных.
Когда ничего уж не стало видно, Николай стал ориентироваться на слух. Уловил, что копытный перестук за спиной начал дублироваться, и понял, что с Сен Мартином еще кто-то вступил в борьбу. Судя по реакции трибун, которые всколыхнулись единым радостным придыханием, это борьбу повел немецкий жокей, и повел небезуспешно.
Так оно и оказалось: перед финишной чертой французского жокея обошел еще и Лангнер на Абендштерне.
С трибун сбежала какая-то пожилая дама с букетом осенних цветов, крупных и ярких. Она улыбалась при этом, но как-то не очень весело, даже несколько сумеречно: наверное, она собиралась преподнести хризантемы и георгины своему соотечественнику, а уж на худой конец Сен Мартину, скакавшему на немецком коне.
Аншлаг словно бы понял ее неудовольствие и сам раздосадовался: вытянул из рук Николая букет, пожевал его и брезгливо выплюнул — видно, садовые цветы не вкусны.
Немецкие газеты назвали Аншлага «новым Анилином», рассмотрели в нем высокий класс, с чем истинные знатоки не могли согласиться, понимая, что шумиха поднята единственно для того, чтобы утешить Сен Мартина и Лангнера: Аншлаг хоть и одержал за свою жизнь несколько блистательных побед, никогда не входил в число лошадей выдающихся.
Насибов был доволен — приятная победа, почетный именной приз и награда в десять тысяч марок, а Сен Мартин в этот же вечер погрузился в самолет и отбыл во Францию, не оставшись на приз Европы.
Все хорошо, но ведь не за тем же приехали сюда, чтобы Сен Мартина осрамить и рядовой приз взять. Конечно, главная цель — завтра.
По утрам Анилин обычно, заслышав вошедшего в конюшню Насибова, поднимался и, пока тот шел по коридору, успевал сделать «физкультурную зарядку». Люди не все занимаются утренней гимнастикой, хотя все знают, как это полезно, а лошади делают ее без всякой агитации. Сразу же после сна сначала непременно несколько раз потянутся, резко и ритмично, словно бы по счету «раз-два-три-четыре!». Затем идет непрерывная серия упражнений, при которой вздрагивают и напрягаются все мускулы. Заканчивают они зарядки глубокими и шумными вздохами и выдохами.
Когда Николай подходил к деннику, Анилин поворачивался ему навстречу и издавал довольное ржание.
А в это утро произошло невероятное.
Анилин не только не приветствовал Николая голосом, но даже и на ноги при его появлении не поднялся!..
Первая страшная догадка: «Заболел!»
— Алик, подъем! — понудил его голосом Николай.
Анилин мешкотно, через силу будто бы и с большим неудовольствием повернул голову. Мимика у него развита слабо, но взгляд всегда честно и правдиво выражал настроение и физическое состояние. Нет, он не болен: его оливковые глаза не были опавшими, наоборот — они вспухли и блестели дерзостью, почти гневом.
— Что за фокусы, Алик? — изумился Насибов.
Анилин ворохнулся, но в последний момент раздумал вставать и только заржал — коротко и отрывисто.
— Эдак, э-эдак… — озадачился Николай.
Он отлично знал все оттенки голоса Анилина. Сильным и продолжительным ржанием выражались радость и удовольствие, сиплым и коротким сообщалось о боязни чего-то, дребезжащим и прерывистым — о каких-то физических недугах. Сейчас он сказал Николаю, что сильно рассержен на него.
— Ты, значит, осерчал на меня? Но за что?
Анилин печально повернул голову в сторону денника, в котором стоял Аншлаг.