В другом американском издании было написано: «Насибов чистосердечно признался: «Эта французская лошадь — лошадь замечательная». Неожиданный исход скачки поразил не только его. На Бехистауна возлагали мало надежд и ставили на него соответственно 16:1. Его время (2 мин. 28,8 сек.) значительно уступало рекорду Келсо (2 мин. 23,8 сек.) во время скачки 1966 года, которую Анилин закончил третьим, пройдя дистанцию за 2 мин. 27 сек. — этого было бы достаточно для первого приза.
Анилин в соответствии со своим возрастом нес на себе вес на три килограмма больше (57 кг), чем трехлетний победитель Бехистаун и побежденный Ассагей (по 54 кг). И, как это ни странно, Бехистаун потерпел сенсационное поражение в сентябре от французского жеребца Карвена (пришедшего вторым на Лорельской скачке 1965 года), которого спустя месяц победил Анилин. Некоторые считали Анилина сильнейшей лошадью и стратегию Насибова правильной: ведь Келсо тоже финишировал вторым в розыгрыше Вашингтонского приза трижды, а в 1963 году упустил победу при сходных обстоятельствах».
И еще написали американцы так: «По составу участников и драматичности борьбы это было одно из самых интересных соревнований за всю историю розыгрыша Вашингтонского приза».
Участники и любители конных ристалищ надолго запомнят эту изумительную скачку. На следующий год перед розыгрышем крупного приза французские эксперты, прикидывая возможности соперников, с тревогой предупредят своих жокеев: «Нельзя забывать, как советский Анилин скакал в Вашингтоне». Он был в той исторической скачке вторым, этот «стойкий, железный русский Анилин», но был он не слабее победителя Бехистауна — нет и нет, трижды нет!
Глава XII
Фляйеров много, а Анилин один
Анилин стал мировой знаменитостью. Его фотографии расхватывались быстрее, чем открытки с изображением кинозвезд. Его портреты попали на папиросную коробку и наклейку марочного коньяка.
Хорошо или плохо — быть знаменитым?
С одной стороны — явно недурственно. Его поместили навсегда, в денник № 1, самый почетный на заводе, в котором стоял до этого Айвори Тауэр, теперь переселенный из-за Анилина в другое помещение, — вот, наверное, обиделся-то! Конюх все время около денника на часах стоит, а как только где-либо хлопнет дверь, сразу мягкую попону накидывает, чтобы сквозняком Анилина не прохватило. Прежде чем засыпать овес, сам несколько зернышек разгрызет и проглотит. Чистит так, что ни единой, самой даже микроскопической пылиночки.
Но и мороки от этой славы порядочно: то и дело фотографируют, сверкая в глаза лампочкой, доктора замучили. Они-то и доконали: из перестраховки, видно, пустили слух, что у Анилина порок сердца.
В день рождения Анилина Николай принес из дому меду и подсластил воду. Выцедив сыту, Анилин стомленно потерся головой о плечо Николая и начал шарить сухими и теплыми губами по карманам его пиджаков — в одном унюхал морковку, в другом шоколадные конфеты, с шумом проглотил и то и другое. Седьмую весну встречал Анилин.
На Кубани над мартовским ростепельным льдом склонились ольховые кусты в заячьих хвостиках сережек, на огородах степенно граили сутулые грачи, а жаворонки, повиснув над желточными цветами безлистой мать-и-мачехи, тянули бесконечную хрустальную ниточку:
— Тирлилирлилирли-рлююю-тирлили…
Весна как весна. На конюшнях — пробы, обмеры, прикидки.
Лошади на конезаводе преимущественно спортивные, горячие. Понадобилась спокойная — долго искали, еле нашли: надо было пойманного в горных лесах бурого медведя доставить в повозке в Армавир, откуда должен будет косолапый поездом до Москвы следовать — в цирк. Будут дрессировать его, может быть, Филатов научит его верхом на лошадях ездить. Станет ему публика в ладоши хлопать. Только будет ли он рад этому? Он привык разорять пасеки, мять овсы, малину собирать да рыбку на кубанских отмелях ловить, и сейчас отчаянно ревет Топтыгин — не хочет в артисты.
А смысл жизни Анилина — скакать, скакать, что есть сил скакать, и для него в эту весну по-прежнему самыми счастливыми минутами были те, когда Николай надевал ему узду, подседлывал, и они носились по степи, сметая копытами под корень лиловые метелки прошлогоднего полынка и вдавливая в землю неломкие ковыльные стебли.
Они готовились к новым поездкам в Москву, Берлин, Париж, Кёльн. Но когда подошел срок отъезда, пополз из одного конюшенного хлева в другой слух о том, что у Анилина нездоровое сердце. Дополз этот слух до начальства, которое и поторопилось распорядиться: Анилина до скачек больше не допускать. Николай стал протестовать, а ему показывают кардиограмму, из которой явствует: у Анилина эмфизема легких и деформация, расширение сердца — тут уж не до призов, быть бы живу.