— Конечно, нет. Мы не собирались этого делать.
— Тем не менее вы это сделали, не так ли? — настаивал Томпкинс.
Тина помолчала, тщательно подбирая слова.
— Не бывает операций без риска.
Разговаривая с Тиной, Томпкинс мерил шагами конференц-зал двенадцатого этажа больницы. Как и весь этаж, зал был невероятно элегантен — дубовый стол с вишневыми вставками, обитые кожей стулья с высокими прямыми спинками. На стенах любимые картины Хутена, на потолке светильники с золотыми плафонами. Не самое подходящее место для допросов с пристрастием, но Томпкинс настаивал, и больничные юристы сдались. Тина закрыла глаза, стараясь сохранять спокойствие. Если Хапуга Томпкинс решил вывести ее из себя, то преуспел в этом. Фамилия Томпкинса была Тине знакома. Это имя красовалось на обороте телефонного справочника больницы — под фотографией юриста — Томпкинс с озабоченным лицом, окруженный встревоженными пациентами. «Вам нанесли ущерб? Вас не устраивает результат лечения?» В жизни Томпкинс, правда, выглядел хуже, чем на фотографии. Со снимка он смотрел, самоуверенно улыбаясь. И на фото выглядел высоким, хотя на самом деле был среднего роста и довольно хрупким. Красивое лицо было несколько одутловатым, бледным, а под глазами отчетливо виднелись синие круги. Но важности и чванливости ему было не занимать, и он не стесняясь ими пользовался.
Томпкинс остановился под дорогой люстрой.
— Вы говорите, что всякой операции сопутствует риск. Естественно, перед операцией вы предупредили Мэри Кэш о возможном риске?
— Да.
— Вы, лично…
— Все наши больные подписывают согласие на операцию…
— Вы лично видели ее подпись? Вы видели, как она подписывает согласие?
Тина бросила взгляд на юриста больницы, который в этот момент читал какое-то сообщение на экране своего айфона. Стенографистка смотрела на Тину, ожидая ответа.
— Обычно предупреждением больных о риске и подписанием согласия занимаются резиденты.
— То есть вы даже не знаете, подписывала Мэри Кэш согласие или нет.
— Я уверена, что она его подписала.
— Но вы сами этого не видели. Как же вы можете быть в этом уверены? Может быть, там чужая подпись.
Юрист поднял глаза к потолку, словно желая найти там кого-нибудь с подмоченной репутацией и взять на карандаш, а потом снова скосил глаза на экран айфона.
— Да, но…
— Для протокола. — Томпкинс повернулся к стенографистке. — Значит, вы утверждаете, что не имеете ни малейшего понятия о том, предупреждали ли Мэри Кэш о возможном риске хирургического вмешательства?
— Мы можем спросить…
— Да или нет? Лично вы знаете о том, была ли Мэри Кэш предупреждена о возможном риске до операции?
Тина еще раз посмотрела на больничного юриста. «Он что, онемел? За что ему платят четыреста долларов в час? Что делать — возражать или нет? Сколько можно проявлять это идиотское смирение?»
Томпкинс наклонился к Тине. Он получал истинное наслаждение от каждой минуты этой милой беседы. Заученным движением сложил руки на груди — как актер бродвейского театра, уверенный, что этот эффектный жест не пропустит публика в задних рядах и на галерке.
— Я никуда не спешу, доктор Риджуэй. Да или нет?
— Нет, — устало ответила Тина. — Лично я не слышала, что говорили Мэри Кэш перед операцией.
Она старалась представить себе, как повел бы себя на этом месте ее отец, знаменитый терапевт Томас Риджуэй, или дед — доктор Натаниэль Риджуэй, грубоватый врач общей практики в Вермонте, как бы они обращались с этим адвокатом истца. Тина вообще не могла представить их в таком положении. Они бы встали и вышли из зала, не задумавшись ни на минуту.
Она мысленно вернулась в детство, в Массачусетскую центральную больницу. Самое лучшее воспоминание детства: они с отцом и старшим братом играют в прятки в Эфирном доме, в полукруглом, построенном в виде амфитеатра хирургическом корпусе, где впервые был проведен эфирный наркоз. Отец всегда водил. Они с братом разбегались по закоулкам, прячась за деревянными панелями, стараясь не хихикать, заслышав его нарочито громкие шаги. Потом, когда начинало темнеть, отец вел их в свой кабинет, находившийся в здании, построенном еще Булфинчем. При своем росте — шесть футов четыре дюйма — Риджуэй был вынужден пригибаться, входя в кабинет, — в восемнадцатом веке американцы, как правило, были ниже ростом, а в больницу людей доставляли на лодках. В кабинете знаменитый доктор Томас Риджуэй открывал громадный лабораторный холодильник и доставал оттуда для детей мороженое, хранившееся среди образцов замороженных тканей.