Сообразив, какое впечатление произвожу на окружающих, постаралась исправить линию поведения. Ни Летта, ни Клод, ни Ромэр не заслужили ту ледяную отчужденность, которую я каждую минуту показывала. Мне хотелось остаться в памяти этих людей не принцессой враждебного государства, а лайли, любимой племянницей. Хотелось запомнить не княгиню и князя Аквиль, а любимых дядю и тетю, адара и адали, которыми они за время нашего знакомства стали. Знала, что в любом случае король Арданга навсегда останется в моей памяти величественным красивым мужчиной с ласковым взглядом серо-голубых глаз. Любимым мужчиной. И я до боли в сердце хотела, чтобы Ромэр запомнил меня родной и близкой, не забыл, что за титулом и политической фигурой стоит живая девушка. Та самая Нэйла, что танцевала с ним на деревенской свадьбе, та самая Нэйла, которую он учил ардангскому, которой рассказывал о созвездиях…
Та самая Нэйла, которая полюбила его, и чувство которой Ромэр не заметил…
Удивительно, как изменение поведения отразилось на отношении ко мне. Клод, до того ограничивавший наши контакты необходимостью, казалось, искал общения. И мне внимание адара было приятно. Летта словно поняла, почему мне так важно было сохранить родственные доверительные отношения. И это окончательно убедило ее в серьезности моего намерения. Она не хотела меня отпускать, но перестала видеть смысл в уговорах. Адали, как и я, пыталась наслаждаться оставшимися днями. Но я видела, что она часто с трудом сдерживала слезы. А еще замечала, что она очень обижена на Ромэра. Наверное, потому что он позволил мне принять такое решение. Но Ромэр успешно делал вид, что не замечает настроения адали и просто занимался своими делами. Я же радовалась тому, что львиную долю времени он проводил дома. Если бы, рассказывая о новостях Ольфенбаха, Ромэр хоть словом, хоть жестом показал, что не хочет со мной расставаться, я бы смела надеяться, что король переносил встречи с нужными людьми в дом Клода из-за меня. Стараясь продлить общение. Даже не знаю, окажись предположение правдой, повлияло бы изменение отношения Ромэра на решение вернуться в Ольфенбах…
Но Ромэр первые дни был холоден и молчалив, как обычно. Мы почти не разговаривали. По сути, сказав «Мне жаль», он единственный раз показал личное отношение к моему отъезду. Во всех остальных случаях Ромэр рассматривал мое решение исключительно с точки зрения политики. Именно поэтому я часто общалась с его гостями, рассказывавшими о делах разных княжеств. Мне, как наиболее вероятному будущему регенту, такая информация была необходима, а общение «лоскутников» со мной, Ангелом Короля и принцессой Шаролеза, вселяло в людей уверенность, укрепляло решимость, давало надежду, что в этот раз все будет иначе…
И я надеялась вместе с ними. Что Арданг будет свободен, что получится не допустить междоусобицы в Шаролезе, что Дор-Марвэна удастся отстранить от регентства, несмотря на завещание мамы.
Восемь дней до отъезда.
Ловин должен был вернуться вечером. Столь долгое отсутствие священника меня поначалу удивило. Ведь до Аквиля было, судя по карте, недалеко. День-полтора пути. Ромэр объяснил, что по дороге Ловин собирался решить еще некоторые вопросы, касающиеся подготовки к «тому дню». Я не выпытывала, каков план Ромэра, помнила об ардангской примете. Да и, признаться, не хотела знать подробностей. И без того хватало пищи для размышлений.
До меня доходили слухи о расследовании покушения на брата. Муожский посол был крайне заинтересован в получении скорейших результатов и наказании виновных. А потому активно помогал информацией. Думаю, по двум причинам. Здоровье и жизнь Брэма напрямую влияли на политику Шаролеза в отношении Муожа. Регентом все еще официально оставался Дор-Марвэн. А в случае неспособности брата противодействовать отчиму Стратег мог все же начать войну с княжеством. И нужно смотреть на факты объективно, — Муож не выстоял бы. Кроме того посол, вмешиваясь, полагаю, стремился отвести подозрения от своей страны. Скандалов и осложнения дипломатических отношений после покушения на меня Муожу хватило на годы вперед. Но, к сожалению, пока определить заговорщиков не удалось.
Подозрения о причастности отчима тоже звучали. Их повторяли неохотно, но настойчиво. Удивляло, что Дор-Марвэн обвинений словно не замечал. По крайней мере, ни разу не высказался по этому поводу. Если надеялся таким образом пресечь разговоры, то зря. О причастности Стратега к покушению на Брэма судачили даже «Вороны» в Челна. И многие из них были не на стороне отчима.