Я понимала, что чем больше общаюсь с таким Ромэром, тем сложней мне будет его разлюбить. Но в те дни, когда каждая минута отдавала горечью грядущей потери, а сердце радовалось даже одной возможности быть рядом с любимым, мне было все равно. Знала, что от любви мне останутся лишь воспоминания, и хотела, чтобы их было больше…
Семь дней до отъезда.
Новости, переданные Ловином Ромэру, мне не нравились, только лишний раз подтвердили правильность решения. Конфликт между братом и Дор-Марвэном вышел на новый виток. Теперь Брэм играл с огнем.
Первые две недели после Совета Брэм держался с отчимом холодно, но вежливо. Казалось, брат действительно думал, что после его обвинений на заседании Совета ситуация может измениться. Понимаю, Брэм переживал за меня и надеялся получить хоть какую-то ясность, определенность. Надежда не оправдалась, а брат зачастую болезненно реагировал на разочарования и искал возможность испортить жизнь тому, кого считал виноватым. Поэтому у меня возникло ощущение, что брат намеренно провоцировал Дор-Марвэна. Что было крайне опасно, — Стратег всегда мстил тем, кто уязвлял его самолюбие. А советники Брэма по какой-то причине не останавливали брата. Либо не хотели, либо не имели на него достаточного влияния.
Отношения между королем и регентом с каждым днем становились все напряженней. Брэм не стеснялся показывать Дор-Марвэну свою неприязнь даже на официальных приемах. Со свойственным ему упрямством при любой встрече напоминал отчиму, что тот потерял доверие короля. Ведь Стратег не вернул принцессу во дворец и не предоставил никаких доказательств своей непричастности к ее исчезновению. Если вначале отчим не проявлял даже раздражения, то в последнее время выдержка все чаще изменяла ему, настолько явно бесила его ситуация. По слухам он даже швырнул в закрывшуюся за Брэмом дверь книжку. Возможно, такое проявление слабости, бессильной ярости Дор-Марвэна должно было меня порадовать, но на деле испугало. Сомнений в том, что следующую попытку устранить Брэма предпримет Стратег, а не кто-то из его инициативных, но неумелых приспешников, не было. И я прекрасно понимала, что в таком случае шансов выжить у брата останется мало.
Дразня Дор-Марвэна, Брэм ходил по краю, а остановить его было некому.
Кроме конфликта с королем у отчима появились и другие поводы для беспокойства. Некоторые семейства, раньше поддерживавшие Стратега, перестали быть ему опорой на заседаниях Совета. Не примыкали к Брэму и его сторонникам, но откладывали решение выдвинутых на обсуждение вопросов на более поздние сроки. Два заседания Совета стали просто тратой времени. Ведь даже пустячные проблемы не были решены. А все из-за «недостатка объективных сведений».
Так же маркиз сообщал сыну, что отстранить Дор-Марвэна, лишить его права оставаться регентом не так просто, как могло показаться. Одного приказа несовершеннолетнего короля было, разумеется, недостаточно. Суд, законный способ лишить Стратега власти, требовал много времени. Мысли об убийстве так же довольно часто возникали в головах придворных, но еще не обрели достаточной силы, чтобы превратиться в полноценный заговор. В то же время мелкие ссоры на ровном месте между сторонниками Брэма и Дор-Марвэна возникали все чаще.
Я понимала, что короткие письма маркиза Леску сыну не отражали ситуацию полностью. Вспоминала настроения при дворе, когда вскрылся заговор герцога Ралийского, маминого кузена, посягавшего на трон. Многие семьи до сих пор если не враждовали, то и не поддерживали отношений. Я осознавала, что мое скорейшее вмешательство необходимо. И считала дни до возвращения в Ольфенбах.
Два дня до отъезда.
В гости зашел Ловин. Он чувствовал себя хорошо, быстро поправлялся. Это радовало. Ловин много значил и для Ромэра, и для меня… Даже о возможности потерять друга думать не хотелось. А судя по записке Ирлы, ранения Ловина были серьезными. Это ужасно, когда для мужчины не существует «не могу», когда его жизнью управляет только «я должен». Не вернувшись в Челна после стычки с «Воронами», а продолжая выполнять поручение Ромэра, Ловин действительно мог умереть…