Ей с трудом удавалось говорить ровно. Ногти ее впились в ладони, слова она произносила сквозь судорожно сцепленные зубы, моля Господа лишь о том, чтобы Он дал ей сил сдержать себя, ибо иное было бы поражением. И она оставалась стоять с гордо вскинутой головой, дрожа от ненависти и презрения. Ричард видел ее бледное лицо, горящие глаза, огненно-красное платье в сумраке покоя. Она была подобна пламенному ангелу мщения. И он бросила! на нее первым.
– Ты ничего не сделаешь, сука!
Их лица оказались совсем рядом. Ноздри Ричарда раздувались, черты были искажены судорогой.
– Вы взбаламутили осадок, Дик. Пейте же теперь!
Он оставил ее, отошел к окну, невидяще глядя в решетчатый переплет окна. И внезапно фыркнул и засмеялся. Захохотал – безумно и злорадно. Медленно обернулся, глядя на нее через более низкое плечо.
– Великолепно сыграно, Анна! Однако вы забываете, что у меня есть надежное противоядие.
Он взял со стола зажженный канделябр. Откинув гобелен, открыл небольшую дверцу в стене.
– Идемте, – сказал он совершенно спокойно.
Что-то в этом хладнокровии напугало Анну. Она на мгновение растерялась. И когда Ричард взял ее под руку, почти не сопротивляясь, дала увлечь себя в полутемный проход. Ричард шел впереди, светя ей канделябром. Узкая лестница стала круто спускаться вниз.
– Ну же, ваше величество, неужели вы настолько напуганы, что опасаетесь даже небольшой прогулки в обществе короля Англии?
Он продолжал спускаться, и Анна, решив, что вряд ли Ричард рискнет в день коронации разделаться с ней, осторожно последовала за ним.
Он поджидал ее в небольшой каменной клетушке. Подал ей руку и, когда Анна отказалась, лишь пожал плечами и поставил подсвечник на выступ стены. Затем, словно задвижку в печи, открыл небольшое окошко. На лицо его упал луч света, и Анна увидела, что Ричард снова улыбается.
– Сюда, государыня, – поманил он ее, не отрывая взгляда от оконца. – Право же, на это стоит взглянуть.
Анна увидела круглую сводчатую комнату без окон. Свет в ней шел только от жарко полыхавшего очага, заслоняемого от Анны двумя силуэтами, в которых она с ужасом узнала Джона Дайтона и Майлса Фореста. В комнате, видимо, было жарко, и их торсы были обнажены. Дайтон и Форест резались в кости. Форест с хрустом жевал яблоко, а немного в стороне, облокотясь о стену, со скучающим видом стоял Роберт Рэтклиф в парадном одеянии из темного шелка. А подле него на ларе… Анна вцепилась в каменный подоконник, чтобы не упасть. Там была ее дочь.
Кэтрин, как и Рэтклиф, все еще была празднично одета. Ее блестящее розовое платье казалось цветком среди железного хлама. Ибо Анна не сомневалась, что эта комната – комната пыток. Ее девочка, видимо, находилась здесь давно – у нее было усталое, сонное личико, высокий, весь в воздушном муслине эннан начинал клониться, когда она задремывала. В руках у Кэтрин также было недоеденное яблоко.
Дайтон привстал, запихивая обратно кочергой выпавшее из огня полено. Кэтрин на мгновение очнулась. Откусила кусочек яблока и, повернувшись к Рэтклифу, протянула:
– Сэр Роберт, я устала! Сколько мы можем здесь сидеть? Здесь темно и противно, и я хочу спать.
Несмотря на то что она продолжала жевать, в голосе ее, звучали властные нотки.
Рэтклиф повернулся к ней.
– Еще немного, ваше высочество. Скоро сюда придут их величества, они и решат, где вы будете сегодня ночевать.
Кэтрин сердито заболтала ногами, постукивая башмачками по ларю.
– Это ужасно, что меня заставляют ждать именно здесь. Я хочу спать!
Ричард притворил окошко и, вопросительно улыбаясь, посмотрел на королеву.
– Итак, любовь моя, мы отпустим это дитя или вы стремитесь к тому, чтобы ее окончательно лишили сна мои люди?
У Анны горло перехватил болезненный спазм. Дышала она с трудом, в ушах стоял гул.
– Вы не посмеете, – наконец выдавила она. – Вы объявили Кэтрин своей дочерью, и теперь она под вашей защитой!
Ричард чуть поморщился.
– Давайте все-таки не станем выяснять, что я посмею, а что – нет. Когда-то я сумел убедить брата-короля в необходимости шантажировать вашей жизнью самого Делателя Королей. И если бы вы не сбежали тогда с Майсгрейвом – поверьте, старый Медведь сам приполз бы к нашим ногам.
Он ведь отлично понимал, что если не Нэд – да смилуется Господь над его грешной душой, – то уж я не премину исполнить свою угрозу. Поэтому не упрямьтесь, Анна. Уж если я не убоялся взять на душу такой грех, как внезапно усилившаяся лихорадка короля Эдуарда, то меньше всего меня будет беспокоить, если окажется, что моя незаконнорожденная дочь скончается после пира от желудочной хвори. Анна обессилено прислонилась к сырой стене.
– Вы исчадие ада! Я проклинаю вас!
– Сколько угодно, моя дорогая, сколько угодно. Однако давайте-ка все-таки решим – подвергнем ли мы сегодня пыткам эту ничего не понимающую девчушку, отдадим ли ее потешиться моим парням, или она мирно отправится к себе в почивальню?
– Она ведь называет вас отцом! Она привязалась к вам!
– Тем прискорбнее, если вы вынудите меня поступить не по-христиански. В остальном я… – И он повторил жест Понтия Пилата, умывающего руки.
Анна закрыла глаза.
– Разве вы не боитесь кары небесной, Дик? Ваши преступления безмерны, а над нами есть Бог, который видит все. На какое-то мгновение Ричард перестал улыбаться, со злобой взглянул на нее.
– Я все равно не отступлю, Анна. Лавина двинулась, и не мне останавливать ее. Решайте сами, запятнает ли мою совесть еще одно преступление. Но не надейтесь испугать Меня карой Всевышнего. Теперь решать вам, моя королева!
Анна задыхалась. Эти проклятые каменные стены кругом… Ловушка, в которой оказалась вся ее жизнь.
– Хорошо. Чего вы хотите?
– Вот это уже разумные речи. – Ричард с довольным видом поправил тяжелую цепь на груди. – Я требую от вас полного повиновения. Я требую, чтобы вы вновь стали преданной женой, начисто выбросив из головы все эти нелепые планы мщения. Я требую, чтобы вы сохранили наш сегодняшний разговор в тайне и по-прежнему оставались доброй и мудрой королевой, которой я мог бы гордиться. Вы обещаете мне это? Вы клянетесь?
– Да.
– Также я требую, чтобы вы и в мыслях не держали отказать мне от ложа, а пуще того – вести подстрекательские речи против меня. Вы будете жить там, где я прикажу, и выполнять то, что я прикажу…
Его голос казался Анне то оглушительным криком, то зловещим шепотом, раздающимся внутри ее головы. Головной убор показался ей вдруг нестерпимо тяжелым, словно налитым свинцом, и ей стоило неимоверного труда удерживать голову.
– Вы обязуетесь… Вы клянетесь… Вы отказываетесь… – гремел медью шепот короля у нее в мозгу. Потом возник еще один звук – тонкий, пронзительный, едва уловимый для уха, и сейчас же она увидела свод над головой, увидела искаженное лицо Ричарда. Новый звук усилился, превратился в стон, в нечеловеческий вопль. Она едва осознавала, что это кричит она сама, что этот крик рвется из глубины ее души, ее сердца, где полыхает черно-алый летучий огонь, сжигающий ее изнутри. И, уже ничего не осознавая, она кинулась в эту кипящую адскую бездну, словно там могла обрести спасение.
10.
Ей было душно, но порой ее охватывал холод, так что она стучала зубами, ища хоть искру тепла в окружавшем ее мраке. Слышался какой-то гул, порой переходящий в голоса. Один раз она различила голос Томаса Стенли. Что-то сказала ему, кажется, назвала по имени… У него были мягкие руки, они касались ее лица. Мягкие, как и его душа. Он всегда уступал – ее отцу, Эдуарду Йорку, своей жене, Ричарду Глостеру…
– Утопить душу в вине – это не выход… Кажется, это тоже сказала она. Анна открыла глаза.
Стенли рядом не было, возле ее ложа стоял Уильям Херберт. Прекрасный, как ангел.
– Ты пришел за моей душой?..