Это повторяется, повторяется в который раз, самый худший его кошмар. Главный страх для бессмертного — быть погребённым заживо. Тяжесть земли, тяжесть тела, его тянуло вниз, ниже и ниже. Туда, где стиралась грань снов и яви, где обитает чужая смерть, ядовито насмехающаяся над ним.
Выбраться, надо выбираться! Надо... надо жить... надо жить!
Он будет жить!
И Майло принялся копать вверх. Он царапался раненым зверем, бодал ногами, стараясь их согнуть. Ужас и злоба, тоска и досада, всё и сразу вырывалось из груди криками и стонами. Мотая головой, он заставлял клюв маски подцеплять землю вместе с руками, которыми он её раздвигал. Это, как если бы он тонул в океане, который загустевал, словно огромное гнилое болото.
Ещё, ещё, ещё!
«Твоя война не проиграна», — померещилось среди внешнего шума.
Снова из груди вырвался крик, когда иссякли силы. Снова затянула в омут болезнь... Нет, ей не победить. Свет тоже умеет жалить.
Майло заставил себя и дальше скрести потолок ловушки. Постепенно крошки верхнего слоя скатывались по телу вниз, и постепенно оно поднималось кверху, пока он разводил руками и ногами как в воде.
«Ты есть голос мёртвых, которых они загубили. Ты есть голос живых, которых ты спасаешь».
Братья Виклунд, это их голоса. Они не спокойны, пока не спокоен Рейне. Но они одобряли пути обоих.
«Оживи себя — и спасёшь тех, кто не успел пасть...»
С очередным криком Майло видения рассыпались.
…я буду, я буду жить!..
Клюв рассёк поверхность могилы, его рука вырвалась сквозь толщу земли. Рыхлые комья забились в пустые глазницы, перекрывая глаза. Грязь забивалась под ногти и складки кожи. Лёгкие стягивало от пустоты, пока Майло выбирался наружу, извиваясь дождевым червём. Ещё немного...
Навалившись на локти, кряхтя в изнеможении, он вытянул себя в жизнь. Его тело ниже пояса ещё под землёй — но он, считай, на свободе. Майло сорвал с себя маску и с громким хрипом вдохнул в себя ледяной воздух декабря. Падающие снежинки, превращаясь в воду, скатывались по изрытому болезнью лицу, собирая за собой чернь. Приложив усилия, Майло окончательно вытащил себя из-под земли и свернулся калачиком, прижав маску к себе, глотая воздух с закрытыми глазами.
...я буду жить, Рейне...
Долой усталость, расслабляться нельзя... умирать нельзя.
...я вернусь за тобой...
— Так ты протестант? — спросил его когда-то Райтмайр. — Или католик? Я читал, что тебя видели в Баварии, как ты в одиночку истребил целое войско... За кого ты тогда воевал?
— Я воевал за Бога. Не за католиков или протестантов. Я защищал и излечивал всех, кто в этом более всего нуждался.
— Благородно. Но я не думаю, что общества любых из наших стран примут это как должное, тем более, Церковь.
— Мне и не нужно. Я лучше буду изгоем в глазах людей, чем в глазах Света.
За ним вернулись раньше.
— Я говорил вам! А я говорил! — разбитым эхом в ушах прозвучал далёкий голос Исидора. — Осторожно!..
Майло не заметил, когда к нему снова подошли люди и, заново ударив по голове, подхватили под руки. Едва к нему пробился рассудок, как его силой отняли...
«Что вы намерены с ним сделать!»
В сознание его, однако, снова вернул голос Рейне. Открыв глаза, Майло нашёл его напротив себя, привязанным к толстому дереву на уровне груди и колен. Сначала он разглядел лишь его. Где остальные?
А затем, оглядевшись, он осознал, чем заняты последователи. Его тело, онемевшее как от сонного паралича, не чувствовало, как натягивались перекрестием руки, обмотанные верёвками. Ученики Исидора попарно закрепляли концы верёвок на гибких сосенках, предварительно согнутых к земле и привязанных к своим же смежным столбам. Оглядеться не составило труда, чтобы удостовериться... иначе бы клюв маски задевал плечи.
Они видят его лицо... Лицо, которое видели перед гибелью и более гнусные негодяи... Его маска брошена на снег, недосягаемая, его далёкое укрытие, манящее спасением. С него так же сняли плащ, дабы удобнее и плотнее обматывать верёвки. Сверху трепыхалась рваная рубашка, вымокшая в крови. На том спасибо, что целиком не раздели... если его собрались казнить.
Наконец, откуда-то со спины, обойдя деревья, перед Майло встал сам Исидор. Вид потерянный, виноватый. Его бегающий взгляд сознавался в слабости. Слова обращались в робкий пар, не решаясь быть произнесёнными.
— Это была не моя идея... — проронил он, тягостно вздохнув.
— О чём ты с ним шепчешься? — прогремел голос Райтмайра, и, откуда ни возьмись, слетелся его призрак, намеренно пройдя сквозь Исидора. — Что ж, достопочтенный Вестник... Как поживает твоё сердце?