— Ты не сделаешь этого, — харкнул Райтмайр, — я никуда не уйду из этого мира, я ещё покажу, я...
...прости меня...
И Майло пригвоздил его шпагой, раскалившейся от мстительного света. Тьма завизжала, кружась вихрем вокруг лезвия. Собравшись в один огромный чёрный моток, она вытолкнула Райтмайра из чужого ему тела и обмотала в бесформенную мумию. Из-под белого полотна потянулись новые языки черноты, стремясь завладеть им, расщепить волю. То, во что обернулся призрак, разгоралось жертвенным костром, пронизываемое огненными молниями. Когда Майло вытащил шпагу, подземные потоки забрали Райтмайра за собой, окатив опушку взрывом снежного пепла.
Ветер стих. Как и тьма внутри. Шторм закончился, очистив воздух от гари. Он пахнул морозной хвоей... и свежей кровью.
Жизнь утекала из Рейне. Его не спасти, не успеть. Майло держал его за плечи, пока он захлёбывался от багровой боли. Мысли рассыпались тающей ледяной крошкой. Ухватиться бы, придержать ускользающие нити. Не сумеет. Тем не менее, внутри Рейне мерцала радостная гордость, и это единственное, что утешало Майло: он умирал, исполнив долг перед собой и миром. Он не боялся уходить.
— Сп... спасибо тебе...
Слова, обёрнутые в облако пара, замерли с лёгкой улыбкой, и сердце погасло.
Каждый раз... Одно и то же. Каждый раз, когда привязанность брала вверх над разумом, прорастала топкой тиной, она предавала его, обгладывала до костей... На то хватало и пары дней.
Тяжело. Невыносимо.
Каждый раз.
Майло сполоснул лицо и руки снегом, смыл кровь и слёзы.
— Это тебе спасибо, — и закрыл Рейне глаза.
Дрожь не унять. Как если бы он потерял последнего близкого человека... Впрочем, так оно и было. И этим бы всё и закончилось.
Рейне пока там, внутри тела. Но скоро покинет его. И уж точно отправится в лучшее место, чем их общий враг, подобно доблестным воинам Вальгаллы.
— Не возражаешь... если я это заберу... — Майло снял с него накидку и накинул себе на спину. — Всё, как ты и хотел... Скоро ты будешь с братьями, малыш... Спи спокойно.
В знак прощания он поцеловал его в лоб и сложил руки на груди.
И снова у него никого не осталось.
И последняя цель на сегодня — забрать ту единственную вещь, которая бесспорно принадлежала ему.
Пара карих глаз так и смотрела на него украдкой, их хозяин так и таился за кривой сосной, переливаясь восторженным трепетом. В лёгких навернулся кашель:
— Ну как... понравилось? Истинный бессмертный против того, кто пытался таковым стать... — Майло нервно засмеялся и сплюнул, поднимая со снега маску. — Можешь написать про это в своей книге, меня это не будет волновать... Но если ты опять возьмёшься за старое или же сам пойдёшь по его пути, не удивляйся, когда снова увидишь эту маску, — он застегнул ремни на затылке, и его изуродованное лицо полностью скрылось за фальшивой кожей. — Я найду тебя. Хоть на самом краю земли. И не стану жалеть. А теперь уходи.
Исидор попятился, щупая пустоту за спиной. Серой мышью он прятался среди деревьев, боясь шелохнуться. Но не сейчас, когда голос Вестника Майло, обращённый к нему, как и в том сгоревшем городе, наполнил его неестественной смелостью.
Он не только сохранил ему жизнь... он наделил её смыслом.
— Ты уже подарил мне бессмертие, — отметил Исидор. — Я сохраню для тебя экземпляр.
Выпрямившись, Майло беспечно замахал шпагой.
— Touché. Главное, напиши, а не обещай. И не дай Господь нам встретиться снова. Возвращайся в Кёльн и займись своей судьбой, а не чужими... И позаботься о них.
И на этой ноте он побрёл прочь с опушки, оставив онемевшего Исидора наедине с тяжёлым решением и грудой мертвецов.
Вот и погас последний огонёк, ради которого хотелось жить...
Куда теперь идти? Какая уж разница.
Опущенная шпага лениво вела по снегу за собой бордовую дорожку, пока Майло шагал сквозь лес, куда глаза глядят, а по лезвию с его руки без остановки протекал ручеёк, благоухая железом. Совсем скоро от него ничего не останется. Тьма низверглась, прорезав бездонную дыру, а света слишком мало, чтобы заполнить её и излечить. Раны не затягивались, пусть и притупилась боль, и тогда вслед за болезнью из него выйдет и оставшаяся кровь.
Он бежал от мира, который стремился спасти. Он устал скитаться по неродным землям перелётной птицей. Он устал быть Вестником, приносящим лишь смуту, когда он мечтал лишь нести исцеление — и ничего более.
...ты ещё пригодишься миру, старик, отпусти и иди дальше...
Отпустить мертвецов. И жить ради живых.
Всё, что ему было нужно, это маленький знак, что всё было не напрасно, что всё его существование — не напрасно.
...дай мне знак, и я буду жить...
Впереди в такт разбитому сердцу забилась сильная энергия, знакомая и незнакомая одновременно. Яркая, но незримая, в точь как его внутренний свет, она манила вперёд, слабо нашёптывая неразличимые слова.