Краденый пакет американской сушеной морковки и пачка английских галет от россиянина, увы, не помогли Фридриху Прусскому пройти в совет. Желтый дом предпочел ему предсказуемую Василину, шившую голодранцам штаны и рубахи, связавшую гору теплых чулок. Шить и вязать раздетым страдальцам бывшая монашка начала задолго до суматохи с выборами, еще до пана Чебряка, и все это отлично помнили.
Когда объявили об избрании Василины, Фридрих Прусский истерически зарыдал. Его пытались уложить, но он вырвался, убежал в сарай, где сторож оплошно забыл канистру с керосином. Кульпаркив уже ложился спать, когда кусачая Маженка, прятавшаяся в углу, учуяла дым. Больные начали орать, едва не расколошматив кулаками двери. Услышав шум, доктор Чкбряк выскочил из кабинета и, заметив пламя, ринулся выводить всех наружу. В панике забыли про человека-пугало - он был туг на ухо после контузии, и, если б за ним не ринулся неудавшийся самоубийца, он бы сгорел.
Пожарные залили Кульпаркив. Черные лошади изрыгали из ноздрей горячий пар, словно драконы. Огонь уже потухал, как вдруг маленький мальчик показал рукой на странного ободранного петуха, бьющегося в узких языках пламени, но не сгорающего. Это был Феникс. Пекло дома умалишенных понравилось сказочной птице, и Феникс решил нырнуть в него, чтобы умереть и воскреснуть. Фениксу надоело бессмертие, он мечтал превратиться в обычную смертную птицу. Но у него опять ничего не получилось. Огонь не опалил его розовые крылья, не сжег его прелестный клюв, не испепелил кривые лапки. Феникс поджарился и помолодел. Складки разгладились, глаза заблестели, когти заострились, выросли новые перья. Грудь его рассекали продольные черные полоски. Феникс закукарекал и воспарил в темное небо.
- Теперь его никто не поймает - сказала Маженка пугалу - Он свободен!
А Феникс разочарованно глядел с высоты на угли Кульпаркива, сожалея, что ему еще не раз предстоит огненное купание. К полуночи пожар потушили. Доктор быстро нашел его причину - обгорелую канистру с керосином. Разъяренный Фридрих Прусский метнул ее в окно. Оставив головешки гаснуть под мелкими снежинками, падающими из черноты, Чебряк и сестры судорожно пересчитывали пациентов.
Не было ни Василины, ни ее молчаливого земляка-самоубийцы, ни Фрижриха Прусского, ни Карла 12-го, ни кусачей Маженки, ни многих других, менее буйных. Остался человек-пугало - он мрачно сидел на тюке матрасов и никуда не рвался. Всю ночь пан Чебряк искал сбежавших, бегая по Кульпаркиву, но ему удалось вернуть лишь шестерых, и то на следующий день. Одного привела полиция, застав в витрине ювелирного магазина с молотком в руках. Других вытаскивали из борделей, казино, кондитерских. Поджигателя Фридриха Прусского так и не дождались. Украв гроши из заначки Карла 12-го, он направился в ближайший шинок, познакомился там с дамой, возраст которой колебался между 45 и 65 годами, приставал к ней, разорвал нижнюю юбку, ошметки которой разметал по полу. Его выгнали из шинка.
С горя Фридрих потащился на центральные улицы Львова, ударив в ухо извозчика и отняв у него фаэтон. На этом фаэтоне псих, никогда в жизни лошадьми не правивший, добрался до оперного театра. Увидев собравшуюся толпу, Фридрих подумал: настало время сказать правду. Он произнес сбивчивую, абсурдную речь. Полиция записала и ее.
Торжественная речь самозваного короля Фридриха Прусского.
"Дамы и господа! Львовяне и львовянки! В сей час, когда враги сжимают вокруг нашего маленького Лемберга плотное змеиное кольцо, когда даже мелкие рыбки в водах Полтвы готовы вскипеть в возмущении, я говорю вам - война проиграна! Австрийская армия разложилась и дезертирует. Сотни тысяч насильно призванных чехов, словаков и венгров уже сложили свои винтовки и бегут скорее домой. Черные плоские орлы впились в плоских двуглавых, раскидали перья, обагрили мир кровью. В эти решающие минуты я призываю всех жителей забыть о данной присяге и начать создавать истинно демократическое государство! Каким я его вижу? О. дамы и господа, оно будет таким, каким мы пытались сделать в своем дружном дурдоме. Мы наделили всех небуйных равными избирательными правами. У нас прошли сегодня выборы в больничный совет. К сожалению, я проиграл и разочаровался в демократии. Но это не значит, что демократия - это плохо. Нет, мы ее не умеем применять. Для нас, выросших в деспотизме, это новая непонятная игрушка. Но пройдут годы, и народы научатся правильно в нее играть! - Да здравствует вольный город Львов и его вольные люди!" - крикнул Фридрих. Он был весьма доволен тем, что сумел выпалить без подготовки такую пафосную речь. Тут-то его и повязали.
- Мы же нормальный европейский город, - плакал с досады связанный король, - у нас все должно быть демократично! Не хочу обратно в психушку!
- Не переживай - ответил ему полицейский, - в психушку тебя не вернут. Ты ее сжёг. Вместо нее тебя переведут в хорошую тюрьму.
...... На обгорелом главном здании Кульпаркива выросла временная крыша, черные от сажи стены очистили и побелили, вставили новые окна. Больные сами помогали доктору латать дыры, перетаскивать в палаты матрасы. Кульпаркив снова был готов принять постояльцев. Фридрих Прусский отсидел в кутузке до ноября 1918. Освободили его события, до которых мы еще не дошли. Панна Василина, увидев, что приехали пожарные и ее помощь больше не понадобится, залезла на сосну у самого забора больницы, перемахнула через него и убежала из Кульпаркива вместе со своим возлюбленным в родное село. Где они обвенчались и жили, разводя бойцовых гусей, вместе со своими чадами до 1939 года. Про пребывание в психушке бабушка внукам никогда не рассказывала.
Еще давно одна петербургская гадалка-ассирийка, выдававшая себя за "астральную сестру" мадам Ленорман, напророчила конец света на 1918 год. Земля на ось налетит и всем будет крышка. Что ж, дама почти не ошиблась. Лично для меня земля на ось налетела: в 1918-м я едва не умер, коварно отравленный своим другом Ташко Крезицким, потерял любимую панночку, пережил уличные бои, был ранен и еще болел.
С продуктами становилось все хуже и хуже, приходилось добывать сладости через знакомых. В лавках толпились очереди. Процветал черный рынок, куда снес не одну приличную вещь. Особой моей страстью были эклеры и трубочки с заварным кремом. Я мог съесть их десятками, но кто ж даст?
Пришли мы ранней весной 1918-го с Ташко в клуб, открытый на месте разорившейся кофейни. Двери ее завесили черным крепом еще прошлой зимой - хозяин с сыновьями погиб на войне, вдова не выдержала и закрылась. Долго кофейня простояла в черном, пока ее не выкупили под тайный клуб, где лился спирт, играли в карты и можно было легко подцепить триппер. За столиками сидели черные маклеры, дезертиры, заключались незаконные сделки. Пахло плохо, но зато тут никто никого не слушал. Хоть преступление планируй.