На середине своего суматошного пути вдруг заметил: улицы поразительно пусты для этого часа, а окна на первых этажах заставлены дощатыми щитами и все брамы - прочно заперты. Естественно, вскоре меня чуть не убило взрывом брошенной гранаты, и, если красивая дубовая дверь, обитая медными заклепками в виде маленьких острых треугольников, не была б случайно открыта, все это уже мигом кончилось.
В дверь меня втянул за рукав доктор Рафаил Идлижбеков, тот самый невропатолог, к которому собирался зайти, чтобы поговорить о своем сумасшествии. Висевшая перед дверью табличка мне не попалась, и только сейчас, увидев его усатое лицо с высоким лбом, вспомнил - точно так же доктор красовался на рекламных проспектах своего анонимного кабинета.
- Вас не задело? - участливо спросил он.
- Нет вроде
- Я отведу к себе, стена дома толстая, ее пробьет только мощный снаряд - сказал Идлижбеков.
Он провел меня в небольшую темную комнату и усадил в кресло.
- Зачем вы помчались на перестрелку в штатском, без оружия?
- Я ищу одну девушку - объяснил ему. - Мне нужно сказать ей нечто крайне важное. Она была моей невестой. Но внезапно исчезает, оставляя записку, что свадьба отменяется, больше я ее никогда не увижу, потому что она участвует в польской обороне, будет стрелять! едва не умер от ужаса, когда это прочел! Она не знает, кто я! Для нее - поляк-дезертир.....
А кто же вы? - спросил Идлижбеков - почему не перейдете к ней, если любите?
- Я россиянин, но об этом никто не должен знать. Теперь вы меня застрелите?
- Зачем? Успокойтесь, я медик, нонкомбатант - сказал он. - Застрелят вас совсем другие люди, если дернетесь раньше времени. Лучше расскажите мне эту историю. Может, смогу помочь.
- Всю? С самого начала?
- Всю.
...... Пока шел уличный бой, я сидел в кресле, пан Рафаил меня внимательно слушал, кивал, вздыхал, приговаривая - милосердный Аллах и пророк его! Все равно, думал, мне скоро каюк, пусть все знают, что я бывший шпион.
- Но, как обо всем догадались? - воскликнул Идлижбеков - вы же не местный, а все замечательно понимаете, что тут у нас делается!
- Наверное, слишком люблю этот город - произнес я, помолчав, - чтобы опуститься до тех глупостей, что пишут о нем в русских газетах. У меня здесь друзья и мое счастье. Вернее, были. Друг отравил, невеста сбежала.
- Ну что мне с вами делать? Уверяю, это не болезнь. Перенервничали, переборщили с кофе и кокаином, а еще страсть..... Нет, все-таки надо вас довести до этой панночки. Они, кажется, засели в склепах Лычаковского кладбища. Но сомневаюсь, что ей приятно выслушивать ваши фантастические объяснения! Она выстрелит в вас.
- Мне всего-то надо признаться, почему я не с ней. Невропатолог встал, вслушиваясь в уличный шум. Кажется, уже не стреляли.
- Погодите! вам придется накинуть белый балахон с алым крестом, видным издалека. Так безопаснее.
- С крестом? - возмутился доктор. - Нет, ни в коем случае! Я мусульманин! Пусть меня лучше подстрелят.
- И вы столь спокойно об этом говорите?
- А что мне еще остается? Чтобы на меня все показывали - это тот самый Идлижбеков, который струсил?
- Но это не трусость. Вы врач, обязаны хоть как-то обозначить свою нейтральность. А общепринятый знак - алый крест. В крестовых походах первую помощь раненым оказывали рыцари ордена госпитальеров, они носили белый плащ с алым крестом. Но это давно было.
- Вот-вот, - обрадовался доктор, - с крестовых походов! Это ж против нас походы! Неужели у меня хватит наглости прикрыться крестом рыцарей, убивавших моих предков?! Нет, ни за что!
- Вы - истинный львовянин - отрезал я Идлижбекову. - Что ж, уже бой утих. Надо успеть.
- Сейчас, - доктор развернул скатанный коврик. - Я помолюсь, потому что это может быть мой последний день. Вы тоже молитесь, если умеете. У вас же это ... как ее... греческая церковь?
- Греческая - подтвердил я.
Наблюдая за молящимся психиатром, не мог сосредоточиться и просил Бога дать мне шанс все исправить, увидеть Марию-Владиславу, раскаяться, упав к ее ногам, и пусть она сама решает, прощать или убить. В образе распластанного Идлижбекова видел себя - совершенно беззащитного перед грозными историческими событиями.
- Интересно, эта темная львовская ночь 1918 года попадет в учебники? - спросил я его.
- В учебники вечно попадает политика. А нас с вами забудут. Нам даже памятника приличного будущая львовская Рада не поставит. В лучшем случае раскошелится на булыжник, бросит его где-нибудь в глухом углу парка с табличкой "Мирному населению, жертвам уличных боев 1918 года".
- Почему?
- Начинается охота на человека - самая зверская из всех охот. Теперь мы - ее мишени. Не спрашивайте, что будет потом - я этого не знаю.
Если вам доводилось глухой полночью тащиться по воюющему городу, да еще между поздней осенью и ранней зимой, когда дневная слякоть быстро подмерзает острыми выступами, прыгать через высокую кирпичную ограду, плотно обсаженную шиповатым боярышником - то мои описания вам покажутся излишними. Но все-таки пришел на Лычаковское кладбище.
- Мара! - закричал я, - Мара! Не убивай меня! Дай сказать!
Панночка привстала из-за огромного пулемета Господи, как же она с ним управляется? - промелькнуло у меня, эти нежные ручки, эти аккуратные когти - все теперь в ссадинах, в смазке!
- Пару слов, не больше - отрезала она.
- Первое - я не поляк, как ты считала, а россиянин. Меня зовут Мардарий Подбельский, богатый дворянин, бывший шпион и посланник графа Бобринского. Второе - я тебя очень люблю.
- В такие дни не до амурных излияний. Уходите, Мардарий.
- Получил? Все кончено? - спросил меня Идлижбеков.- Куда теперь?
- Не знаю. Меня другое тревожит. Неужели и спустя век все так же люди вынуждены будут стрелять друг в друга?