Они беседовали в библиотеке. После разговора к Шептицкому подошла девушка с длинной черной косой.
- Это Янина, моя крестница. Она из Дрогобычщины, с Якубовой Воли - представил митрополит ее Зиновию.
Альхецкий знал Янину, ее родителей. Он испугался. Сумасшедший человек тем и сумасшедший, что он не умеет мыслить здраво. Зиновий рассудил так: отец Янины, мельник, знал моего отца, помнит меня подростком, и моего брата тоже. Он явно не забыл то политическое дело, по которому я сидел в тюрьме. Все село следило за моими мытарствами из-за приверженности московофилам. Они надо мной смеялись. Девушка эта тогда была маленькой девочкой, но она тоже слышала рассказы отца и думает обо мне плохо. Неровен час, поделится этой историей с кем-нибудь, а тот пойдет в полицию. Холера ясна! Кого еще подозревать в шпионаже на Россию, как не бывшего москвофила?
Уйдя тогда со Святоюрской горы, Зиновий Альхецкий не спешил ехать обратно в Хыров, а задержался во Львове. Родственники, коих он давным-давно не видел, навалились на него и всучили целый список покупок. Он несколько дней потратил на шатание по лавкам, записывая в блокнот каждую подотчетную трату. К счастью, деньги разлетелась, студит пошел за билетом, намереваясь еще заскочить на часок в монастырь к знакомому и тотчас же уехать. Но в вокзальном столпотворении, пробираясь к кассе с криком "панове, мне только один квиточек до Хырова, я далеко не еду!", горе-монах нечаянно столкнулся с человеком, чье лицо ему показалось знакомым. Это был Андрусь, приятель детства, с которым Зиновий расстался в тюрьме и с тех пор ничего о нем не слышал. Избавленный от наказания, он все это время гадал - что стало с Андрусем, выпустили ли его или он отсидел срок? С испариной на лбу, стесняющийся своего светского костюма, он рванул из очереди, сжимая билет, и простоял на перроне весь час, прикидывая, узнал ли его Андрусь, сидел ли он и будет ли мстить.
С этого пошла его болезнь. Хыров не избавил Зиновия от терзаний. Потом началась война. В июне 1915 года, накануне прихода австрийских войск Зиновий зажег свечи из самого дорого сорта воска и пытался выжать из себя слезы, как выжимают из самого сухого лимона несколько капелек кислого сока. Он лежал, распростершись на полу буквой Х, и не смел громко дышать. Ему везде мерещились виселицы. Но - обошлось. Зиновия не только не арестовали, но даже не заметили. Казалось -никто ничего не знал. Но в 1916 его помешательство резко обострилось. Зиновий видел бой в Хырове, блуждал по лесу, изодрав о колючки свои длиннее рукава. Дошел до того, что спрашивал дорогу у совы и кричал на нее - что ты, дура, башкой вертишь, отвечай! Кое-как выскочив из леса, Зиновий наткнулся у озера на придурковатого толстого солдата, собиравшего дикие цветы, и, перепугавшись, что тот его застрелит, указал ему не ту дорогу. Волнуясь, Альхецкий путал право и лево. Солдат с букетом пошел налево, а его полк - направо. Эта встреча расстроила Зиновия. Он забросил свои обеты, вернулся в Хыров с блуждающим взглядом, носил воду раненым, читал заупокойные - и все больше думал о смерти. Он не стал бы никого убивать, но страх, этот вечный надсмотрщик за слабыми душами, подстегивал его абсурдные мысли.
Сначала Зиновий всего-то хотел еще раз приехать во Львов поговорить с Яниной, чтобы опровергнуть свои опасения. Или подтвердить их.
- Просто спрошу девчонку, знает ли она меня, и все. Я ничего ей такого не сделаю.
....... С хыровского вокзала видны макушки высоких деревьев и старый костёл. В стороне висят расщепленные туманом горы. Маленький свежий городок. Но зачем здесь основался орден иезуитов? Какие заговоры можно плести в столь тихом месте? Неужели в здании коллегиума есть комнаты наказаний, больше напоминающие инквизиторские подвалы? Или отшельник Аристарх Ягайло рассказывал мне байки, желая отомстить отцам-иезуитам за свои мучения?
Сейчас коллегиум пустовал. Сквозь разбитые окна чувствовалось шебуршание крыс. Пробравшись в здание с керосиновым фонарем и запасом свечей, я натыкался на сваленные столы и стулья, отодвигал тяжелые книжные шкафы, прислоненные к дверям. Было непонятно: то ли иезуитскому коллегиуму сильно досталось во время боев и взрывной волной пораскидало мебель, то ли иезуиты специально устроили в классах кавардак, чтобы не дать развернуть там штаб или госпиталь. Но шальные снаряды все-таки туда попали - когда спускался по лестнице на первый этаж, гнилые доски подо мной заскрипели, я плавно опустился в подвал, ступив ногой в круглую выбоину. Поврежденные по краям доски не выдержали моего веса.
Минус первый этаж, как мне сначала подумалось, служил погребом для припасов. На холодной утрамбованной земле валялись пустые серые мешки, еще пылившие мукой, если их хорошенько встряхнуть. Из любопытства прошел весь подвал и остановился перед плотной деревянной дверью, окованной металлическими полосами. Открывать ее или не открывать? Если б дверь была плотно замурована, я бы плюнул и ушел.
Но дверь была не замурована, а только прихлопнута, без замка, без засова!
Дернул и открыл. За ней - другое, глубокое подземелье, вырытое на случай осады. Эти ходы могли вести к выходу в неожиданном месте - в ближайшую пещеру или оканчивались дном заброшенного колодца. Ничего необычного в этом подземелье не нашел. Голые каменные стены, слизь. Даже ни одной жабы не попалось. Ход вился долго, я устал и пожалел, что полез сюда пачкаться. Керосиновый фонарь гас, свечи отказывались загораться. И вдруг увидел свет.
- Еще один любитель ночных прогулок! Наверное, заблудший дезертир. Радуйся, если он не вооружен!
Но человек этот не двигался. Подойдя поближе, чуть не споткнулся о чьи-то вытянутые ноги. Фонарь выхватил встрепанные нестриженные волосы и круглый живот.
- Иезуиты заточили беременную женщину!
Но тот, кого принял за женщину, был, во-первых, существом мужского пола, во-вторых, ничуть не беременным, а в третьих - монахом ордена студитов, презревшим общежительный устав. В четвертых, оно сладко спало. Мне не хотелось его будить. Сел рядом, стал ждать, пока проснется. Тусклое освещение не позволяло мне его хорошенько рассмотреть. Иначе бы сразу признал в спящем знакомого по фотокарточке ..... Зиновия Альхецкого.
Да, это был он! Невезучий студит, совсем изведенный страхом разоблачений, пристрастился прятаться на ночь под иезуитским коллегиумом. Он тут учился и учил, знал все черные ходы. В подземелье, куда давно никто не заглядывал, лучше засыпалось. В натопленной комнате, на постели под одеялом его мучили кошмары. То являлся митрополит Шептицкий, снова требуя переодеться в женское платье и подкрасить губки кармином, то снились, будто его щекочут в подмышках утиными перьями агенты охранки.