— Браво, папа! — захлопала в ладоши Зина, — Я уже и не помню, когда ты пел.
— Ну вот и безбилетные слушатели появились, — с напускным неудовольствием проговорил Савельев.
— Ты где пропадала, Зинуша? — ласково спросила Евгения Павловна.
— В саду… Вижу, что при мне вы так и не объяснитесь, и ушла, — рассмеялась Зина.
— Мы уже объяснились, сорванец, — ответил Георгий Владимирович.
— О, тогда начнем пиршество! Разрешите, товарищ командующий, подать сигнал: бери ложку, бери бак, нету ложки, кушай так! — пробарабанила Зина по подоконнику и залезла в комнату через окно.
— Ты ее совсем избаловал, — осуждающе воскликнула Евгения Павловна.
— Наряд вне очереди на кухню! — грозно произнес Савельев.
Зина, притопывая каблучками, вышла за столовой посудой.
— Она умница. Десять-двенадцать часов на службе, а сейчас поступила еще на курсы медсестер, потом самодеятельность и конечно — домашние заботы, — заметил отец.
— И в эвакуации не скучала, тоже нашла себе дело, — Евгения Павловна взглянула на мужа и грустно улыбнулась. — Эвакуированные! Люди перевозили в Сибирь учебные заведения, предприятия, а мы — домашние вещи. Многие выехавшие женщины даже не имели детей… Понимаешь, Георгий, из таких почему-то больше было пустых, эгоистичных. Все трудятся, делают, кто что может, даже матери, у которых двое-трое ребятишек. А эти — молодые, здоровые, сильные — выставляли свое замужество за какую-то заслугу. Это звучало очень оскорбительно.
— Случайные для нас люди, — нахмурился Савельев.
— Папа, давайте не будем серьезничать, — воскликнула появившаяся в дверях Зина. — Георгий Владимирович, Евгения Павловна, прошу к столу! Кушать подано!
— Ты помнишь Веру Петровну? — спросила Евгения Павловна у дочки. — Умерла она.
— А дочка ее, Сонюшка, где? — встревожилась Зина.
— Какая Вера Петровна? — вмешался Савельев.
— Вера Петровна — жена работника, вашего сабуровского Дома Красной Армии. Зимой она умерла, осталась маленькая дочка. Я хотела ее забрать, но без согласия отца знакомые Бурловых, у которых жила Вера Петровна, так и не отдали.
— Ну и плохо сделали, сейчас она была бы здесь. Представляю себе состояние отца! Кстати, он уже давно перевелся в строевую часть. Завтра же прикажу отправить его за дочкой.
— А ты его знаешь? — удивленно спросила Евгения Павловна.
— А кого он не знает? Только у него не добьешься правды, — вмешалась в разговор Зина.
Евгения Павловна непонимающе посмотрела на мужа и на дочь.
— Один поручик заинтриговал Зинаиду Георгиевну. Она ко мне и пристала: кто он, да где он, — пояснил Георгий Владимирович, поглядывая на покрасневшую Зину.
— И совсем нет! И нет! — обиженно воскликнула та. — Можешь вообще не отвечать на мои вопросы.
— А обижаться нечего, дочь. Ты не маленькая. Должна понимать, что есть вещи, которых в домашнем кругу не касаются, — строго заметил Савельев.
Начавшийся спор был прерван телефонным звонком. Савельев отложил салфетку и быстро прошел в кабинет.
— Здравствуйте. Срочные? Буду через десять минут. — В столовую он возвратился совсем другим: озабоченным, посуровевшим. — Поеду в штаб. Что-то срочное есть, — виновато пояснил он.
Зина быстро встала из-за стола и, взяв первую попавшуюся тарелку, вышла на кухню. Она знала, что отец стеснялся перед ней выражать ту любовь к матери, которая хранилась в его сердце. Евгения Павловна с ласковой усмешкой посмотрела вслед дочери.
— Ну вот, поеду в штаб, — твердил Георгий Владимирович, неотрывно глядя в лицо жены.
— Иди, Георгий, — Евгения Павловна провела рукой по его лбу и щеке. — Сейчас ты не наш.
Савельев поцеловал жену и быстро вышел.
У штаба командующего встретил оперативный дежурный.
— Товарищ генерал, получены две срочные шифровки, — доложил он.
— Позвоните члену Военного Совета, — приказал Савельев.
— Он здесь, ожидает вас в своем кабинете.
— Я пройду к нему, а вы распорядитесь принести туда шифровки. Потом попрошу позвонить в дивизию Мурманского и передать через него распоряжения, чтобы предоставили старшему политруку Бурлову отпуск в ближайшее время для поездки за дочерью.
Член Военного Совета, постукивая пальцами по столу, смотрел на лежавший перед ним лист и хмурил брови, Командарм по выражению лица определил, что Смолянинов чем-то взволнован.
— Вы что, Виктор Борисович, расстроились? — спросил он.