— Ой, пресвятая богородица! Да что ж это такое? Посреди бела дня… Кар-раул! — завопила она.
— Замолчи, шкура, застрелю!
— А ты кто такой, чтобы на меня лаять? — подскочила к нему Аграфена. — Ты ему или мне начальник? Чего в чужой дом управничать залез? Я тебя…
Но, заметив выхваченный Жадовым наган, она ринулась к двери.
— Караул, православные, убивают!
Есаул хотел перехватить ее, но двери распахнулись, и на пороге появилась Варька Лаврунова. Жена Алова юркнула за ее спиной на улицу. Не удержавшись, Жадов налетел на Варьку.
— Потише, господин хороший! — с силой оттолкнула его кабатчица. — Это что же у вас за любезности?
— Что тебе здесь нужно? — закричал взбешенный Жадов, размахивая наганом.
— Эту штуковину спрячь, — презрительно повела она плечом.
— Ты зачем здесь, я спрашиваю?
— Не кобенись, — рассердилась Варька, — не из пугливых. Знаю, что приехал сюда из-за Хрулькова. Вот мой сказ: к полудню, если не уберешь его из кабака, вышвырну на улицу. — Она круто повернулась и вышла, сильно хлопнув дверью…
«Кабатчица, — вспомнил Жадов, — дочка убитого при переходе границы старосты Лаврунова, Танака говорил о ней». — Жадов быстро достал блокнот и заглянул в него.
— Встань! — приказал он сидевшему на полу Алову. — Вытри харю и верни девку.
Фельдфебель смахнул рукавом кровь и торопливо выбежал на улицу.
«Вся в покойного батьку, тот в упрямстве жену засек. Девка с огнем. Она мне и поможет», — решил Жадов, пряча наган.
Вошла кабатчица. Смело вскинув бровь, она молча ожидала разговора.
— Простите, Варвара Гордеевна, погорячился. С этими скотами и голову потерять немудрено, — извинился Жадов. — А этот пень ничего вразумительного не мог сказать. Я ему и прочистил мозги. Сволочи, человека какого угробили…
— А Хрульков сам виноват, что полез. Гулым его щелчком с ног мог сбить. Тут ум требовался, а не матерщина.
— Как у них вышло?
Варька коротко рассказала о стычке Хрулькова с Гулымом.
— А кто еще, кроме Алова, был в кабаке в это время? — спросил Жадов.
— Разве всех упомнишь, — безразлично отозвалась Варька…
— Вы постарайтесь, Варвара Гордеевна, вспомнить. По возможности. Сейчас я вас, больше не задерживаю. Пока поговорю с фельдфебелем, а через часик зайду к вам, заберу труп Хрулькова. Вы к этому времени постарайтесь припомнить. Ко мне пошлите фельдфебеля.
Кабатчица вышла во двор.
— Иди, говорить с тобой будет. Эх ты! А еще мужик! Егорьевский кавалер! В станичные атаманы метил.
— Умолкни, Варюха. Я сейчас могу свободно задрать зверя, — проскрежетал Алов, испуганно косясь на дверь.
— Гляди, чтоб заяц самого не задрал, — звонко рассмеялась Варька.
Алов робко привстал и замахал на нее руками.
Пересекая поросший молодыми березками пустырь, Варька неожиданно столкнулась с гармонистом.
— Здравствуйте, Варвара Гордеевна, — почтительно поздоровался тот, уступая ей дорогу.
Кабатчица зарделась.
— Здравствуй, Эдгар Константинович! И глаз не кажешь? Где запропастился? — с тоской спросила она.
— Работа, Варвара Гордеевна! Волка ноги кормят. У наших станичников инструментов раз-два и обчелся, а ваш трактир в эти дни был закрыт. Вот и пришлось податься на сторону.
Варька осуждающе закачала головой.
— Все гроши промышляешь, рубли под носом не видишь?
— Да ведь закрыто было, — ответил гармонист, словно не поняв намека. — Долго еще не будете открывать?
— Сегодня к вечеру открою. Была сейчас у начальника, который обучал станичников, китайцев резали когда.
— Жадов? — спросил гармонист.
— Вроде, так… Допытывается, кто был при драке в кабаке. А разве всех упомнишь?
Гармонист насторожился.
— И кого же вы назвали? Меня-то, наверное, не забыли? — заискивающе улыбнулся он.
— Никого пока. Обещал через час сам прийти, тогда и расскажу.
— Теперь начнется кутерьма. Будут таскать по начальникам. Придется, видно, податься куда-нибудь в другое место, — вздохнул гармонист.
— Чего ты испугался? Про тебя умолчу. Если что, — скажу — раньше ушел, — успокаивала его Варька.
— Премного благодарен вам, Варвара Гордеевна! — обрадованно поклонился Любимов.
— И-и, просветлел? Глаза-то озорные опять стали. А вот возьму и назову, ежели не поцелуешь… — кабатчица засмеялась, грудь ее поднялась высоко, дышала она учащенно. — Ну, что же, не насмелишься?