— Право, мне за вас тревожно. Я бы предложила вам свою комнату. Я одна, — смущалась она. — Но как-то… Вы можете подумать бог знает что…
Зудилин погладил ее безвольную, руку.
В батарее Зудилин появился на следующий день с нездоровым, измятым лицом и припухшими, глазами. В офицерском блиндаже он застал одну Огурцову.
— А-а, Клава! — с фальшивой радостью воскликнул он. — Хозяйничаешь? Присаживайся, соскучился.
— Довольно, насиделась. Ты же вчера должен был приехать? Ночь у какой вдовушки провел?
— И тебя не обижу, — попытался отшутиться Зудилин.
— Противно с тобой разговаривать. Словом, вот что: или ты уломаешь политрука, чтобы меня демобилизовали, или я все расскажу ему. Понял? — не ожидая ответа, она вышла из блиндажа.
Первые признаки беременности, которую Огурцова ждала, как избавление от службы в армии, не обрадовали, а испугали ее. То, что ранее казалось, простым и естественным, вставало перед нею во всей сложности. Целые дни она не находила себе места, а вечерами, когда укладывалась на свою постель, давала волю слезам. Огурцова и сама не знала, почему плачет и о чем сожалеет.
Окончив в семнадцать лет семь классов, не по годам возмужавшая, она бросила учебу, увлеклась знакомствами, танцами, вечеринками, потом первое раскаяние, но страсть к увеселениям оказалась сильнее ее. Ничего не изменили и постоянные скандалы с матерью, ни материнские слезы.
В своем блиндаже Клавдия упала на нары, и затихла. К ней подсела Анастасия Васильевна.
— С лейтенантом встретилась? — спросила она.
— Тебе какое дело? Что ты все приглядываешься?
— Клава, ты беременна? — не отвечая ей, прямо спросила подруга.
— Что ты выдумываешь? — сорвалась с нар Клавдия. — С чего ты взяла?
— Ведь я, Клава, уже вдова, — с грустью отозвалась Анастасия Васильевна. — Пережила… — Эх, ты, дура! — не зло обругала ее Анастасия Васильевна. — От кого и что скрываешь? Сходи к старшему политруку и все расскажи.
Около дверей командирского блиндажа Клавдия долго стояла, не решаясь постучать.
— Чего мнешься? Там один старший политрук, заметил наблюдавший за ней часовой.
Когда Огурцова вошла, решимость совсем ее покинула. Взглянув на Клавдию, бледную, с прыгавшими губами, Бурлов вспомнил разговоры о ее поведении и довольно неприятную беседу с лейтенантом Зудилиным.
— Садитесь, товарищ Огурцова. Успокойтесь и рассказывайте. Я примерно догадываюсь, по какому поводу вы пришли, — постарался помочь ей Федор Ильич.
Огурцова, и сама не ожидая того, громко, навзрыд заплакала.
— Тяготы нужно уметь переносить. Тем более те, которые мы сами себе создаем. — Бурлов подал ей воды.
— Рассказывать особо нечего. Беременная я, — пояснила Клавдия.
— Любовь? — спросил политрук.
— Какое… — безнадежно махнула рукой Огурцова.
— Значит, чтобы уйти из армии?
Клавдия молчала.
Не спешил с разговором и Бурлов. Его всегда удивляли вот такие неуживчивые люди. В армии Клавдии было не то, чтобы тяжело, а именно — неуютно, и она искала избавления от службы. Демобилизуется — ей покажется неуютно дома, и она начнет искать возможность избавиться от беременности. Найдет — снова почувствует неуют жизни военного времени.
Сейчас Федор Ильич просто не знал, что сказать Огурцовой. Слова о достоинстве, нравственности прозвучали бы простой насмешкой. А сказать этой девчонке, которая через несколько месяцев, возможно, станет матерью, что-то нужно было. Он не мог, не имел права отпустить ее с таким душевным смятением в жизнь…
Бурлов тяжело вздохнул и заговорил медленно, словно вслух продолжая мысли.
— Послушайте, Огурцова, вы думаете, что причина вашего горя — война, армия, — что угодно, только не вы сама. Вы не поняли, что и в армию-то вас призвали, предполагая в вас хорошего, настоящего человека. Но… ошиблись! Вы же сочли, что у вас просто отняли хорошую, легкую жизнь, и решили по возможности создать себе такую жизнь в армии. Опасная это дорожка, Огурцова… Уйдете из армии, а жить нужно, от жизни не уйдете. Я ваши мысли, наверное, отгадаю: сделаю аборт, снова вечеринки, танцы… А дальше? — резко встал Бурлов, и Клавдия вздрогнула. — С подвипившими, сбежавшими от жен добрячками по пивным? А честь? А девичьи хорошие мечты! — Федор Ильич долго молчал. — Уходите, Огурцова, из армии, но не делайте второй глупости. Став матерью, вы возвратите себе уважение людей. Вот все, Клавдия, чем я могу вам теперь помочь. Возможно, грубо, но от души…