Клавдия сидела молча, низко опустив голову. Глаза ее высохли и лихорадочно блестели, плотно сжатые губы побледнели.
— Думаю, что за два дня я ваш отъезд оформлю, добавил Бурлов.
Клавдия первый раз за всю беседу подняла глаза на Федора Ильича и посмотрела на него долгим взглядом, словно, запоминая.
— Какие люди… разные, — бессвязно проговорила она, скорее для себя, чем для Бурлова.
Когда Клавдия собралась уходить, старший политрук протянул ей руку. Ему казалось, что этой Клавдии уже можно подать руку. На пороге она остановилась.
— Зудилин еще грязнее меня. Это не по злобе, — поспешила заверить она. — В моей… глупости он может и не виноват.
Документы были оформлены на вторые сутки. Все это время Клавдия молча лежала на нарах: ей было тягостно.
Получив документы, она заторопилась в Сабурово.
— Прощайте… девушки! — тихо проговорила Клавдия.
В дверях она столкнулась с Зудилиным. Тот сначала отступил, потом, гадливо улыбнувшись, развязно проговорил: — Вот вам, Клава, деньги. На первых порах пригодятся.
Клавдия, взяв пачку пятерок, кинула их в лицо Зудилину.
— Подлец! — тихо бросила она.
Зудилин с удивленным испугом взглянул на бойцов. Встретив негодующие взгляды, съежился и, не оглядываясь, поспешил уйти.
На следующий день, при сдаче госпитального предписания в штаб дивизии, обнаружилось, что у Зудилина нет удостоверения личности и записной книжки со служебными записями. Бурлову он нехотя объяснил, что утерял их, очевидно, в Уссурийске, на вокзале, когда брал билет.
Суд над Зудилиным состоялся через неделю после отъезда Клавдии.
4
В конце сентября Федору Ильичу член Военного Совета предоставил отпуск на двадцать суток для поездки за дочерью. Рощин провожал его до станции.
— Избавишься от меня, загляни к Земцову и Калмыкову, — подсказал Бурлов.
— Прощальные политические указания, — неловко отшутился Рощин, чувствуя сделанное кстати замечание.
— Укрепляю авторитет командира, — в тон ему отозвался Федор Ильич.
После отхода поезда Рощин завернул в госпиталь. «Не душа, а памятная книжка, — с душевной теплотой думал он о Буркове. — Сам бы не сообразил».
Дежурная оказалась старой знакомой Рощина — у нее в палате он когда-то лежал. Сестра, сбегав к кому-то за разрешением и помогая Рощину надеть халат, попросила:
— Пожалуйста. Анатолий, поговорите с Калмыковым. У него что-то не ладится… Должен бы радоваться выздоровлению, а он все больше мрачнеет.
— У него мысли, сестренка, сейчас тяжелые, — задумчиво ответил Рощин. — Всю жизнь перебирает по дням. А Земцова, значит, повидать нельзя?
— Нельзя, Анатолий: состояние пока трудное. Калмыкова Рощин не узнал. Тот стоял у окна и при входе сестры и старшего лейтенанта даже не оглянулся. Он казался тонким, высохшим и оттого высоким.
Рощин поздоровался. Шофер вздрогнул и медленно повернулся, лицо его было бледным и испуганным.
— Вы к товарищу красноармейцу Земцову? — чужим голосом спросил Калмыков, снова отворачиваясь к окну.
— Больше к вам, Никифорович, Земцову сейчас, кроме врача, никто не нужен, — ответил Рощин. — Давайте, сядем!
— Думал, забыли все, — попытался улыбнуться Калмыков. — Только Кондрат Денисович написал. Вот Земцов… его, можно сказать, в бою ранили, а меня? — И, умоляюще взглянув на Рощина, почти шепотом спросил: — Не убили гада?
Рощин отрицательно покачал головой. Калмыков помрачнел и опустил голову.
— Его там убьют, Карп Никифорович, если еще жив.
Они проговорили часа полтора. Калмыков постепенно светлел.
А когда Рощин пообещал настоять, чтобы по выздоровлении Калмыкова направили обратно в батарею, он совсем ожил. Провожая Рощина, он уже смеялся.
— Значит, четверых задержали? Имели полное право, раз полезли на нашу землю… Какие там у нас еще новости? — засыпал он вопросами командира батареи.
— Особенных нет, — уклончиво ответил Рощин, не желая волновать Калмыкова сообщением о пропаже Варова.
— Вы неплохой доктор, товарищ старший лейтенант, — взглянув на Калмыкова, заметила сестра.
— Дальнейшее состояние больного зависит только от вас! — улыбнулся Рощин. — Нужно сделать так, чтобы Калмыков попал снова в свою часть. Если вы это обещаете, с больным будет все в порядке.