— Наш завод! — любовно пояснил мужчина.
В большом и новом зале было много народа, больше мужчин. Многие в полувоенной форме, в рабочих костюмах, с грязными лицами. «По-окопному!» — подумал Федор Ильич.
За трибуной говорил щуплый на вид мужчина в пенсне.
— Переходящее Красное Знамя Центрального Комитета партии и Государственного Комитета Обороны завоевали челябинцы. Нам за колонну танков «Уральский комсомолец» председатель ГКО объявил благодарность. Восемь человек награждены орденами…
— Через шесть дней мы должны выдать партию танков «Амурский колхозник», — говорил оратор. — Они идут на фронт. Танкисты для испытания и приема их уже прибыли, — указал он на сидевшего в президиуме полковника. — К концу месяца необходимо дать колонну танков. Среди них и наш «Сибирский металлург».
По спокойному тону оратора Бурлов понял, что это не призывы, что за его словами стоят до секунд рассчитанный график упорного труда, непоколебимое стремление к победе.
— Кто это говорит? — тихо спросил Бурлов.
— Секретарь комитета, представитель ЦК партии, — шепотом отозвался мужчина.
В перерыве в фойе неожиданно грянул оркестр, молодежь закружилась в танце. Пожилые собирались группами, оживленно и довольно поздравляли награжденных.
— Это тебе орден от Родиона Яковлевича Малиновского за «Московского рабочего»!
Все это поразило Федора Ильича.
То, что Бурлов увидел в этом когда-то маленьком и малозаметном городке, превзошло все его представления о военной Сибири.
— Это первая партия танков? — не выдержав, спросил Бурлов. Он знал, что на его вопрос могут не ответить, что он может показаться наивным, но он знал, что в батарее его спросят.
— Нет! — коротко бросил он и через минуту просто, без тени неловкости добавил: — По понятным причинам я вам не могу назвать цифры, хотя вы и политрук. Но в относительных измерениях вам необходимо знать. Дома, очевидно, спросят… Мы выпускаем в пять раз больше машин, чем до войны, а по крепости — это лучшие наши машины, и заметьте, что против других поводов у нас пока просто мастерская, времянка под небесами…
— Хорошая времянка! Завод!
— Для победы можно и заводом назвать.
«Пожалуй, он прав, — подумал Федор Ильич. — Именно здесь, в тылу, куется победа!»
«…В это трудное для Родины время, — торопливо писал Рощин, — я как гражданин Советского Союза, как командир Красной Армии и как коммунист, считаю своим долгом быть в рядах действующей армии. Прошу оказать мне доверие и направить на фронт».
Переписав рапорт начисто, Рощин адресовал его начальнику артиллерии армии генералу Николаенко. С тех пор, как был получен приказ о направлении Ошурина в резерв Главкома, Рощин понял, что не может больше оставаться в части.
Заклеив конверт, старший лейтенант вызвал батарейного почтальона и приказал передать пакет в штаб дивизии.
«Сделано — конец!» — Рощин подошел к койке и лег. — Ошурин без года неделю младший лейтенант, а уже воюет. Правда, у меня тоже нет боевого опыта, но зато есть практические навыки, фундаментальная подготовка. Он закрыл глаза…
Почувствовав чье-то прикосновение, Рощин вздрогнул. Перед ним стоял Бурлов.
— Товарищ старший политрук, наконец-то! Здравствуйте! — обрадовался Рощин.
— Наконец, добрался. — Бурлов — в свежем обмундировании, туго перепоясанный широким ремнем, улыбающийся — выглядел молодо. Устроил дочку у родных, — сообщил он. — А как здесь? Что нового?
— Да так. Ничего, — неопределенно ответил Рощин отыскивая глазами на столе черновик рапорта.
— Вот, — Федор Ильич подвинул к нему лежавший под книгой черновик. На углу размашистым почерком Бурдова было написано: «Отказать!»
— Это почему же? — недовольно спросил Рощи.
— Не портил бы бумагу.
— Почему? — упрямо переспросил он.
— Неохота сегодня ссориться… Но раз настаиваешь, — Бурлов пожал плечами. — Так можно было писать в первые дни войны, когда каждый человек еще не был поставлен на свое место, а не сейчас, когда все подчинено четким указаниям партии.
— Но почему других направляют? Почему я не имею права проситься? — горячился Рощин.
— Направляют не других, а кого нужно. В конце концов, нужно же кому-нибудь быть и здесь?
— А почему этим кем-то должен быть я? Я там буду более полезным.
— Ого, значит, ты — единственный недостающий на фронте человек? — Федор Ильич покачал головой. — Ну хорошо, а почему ты меня считаешь хуже себя?