— Ка-а-прал, стой! Во-о-льно! — растягивал слова экс-генерал.
День был теплый, солнечный, и старик, очевидно, вынес свои забавы в парк. Ермилов заглянул в боковую аллею. На расчищенной денщиком площадке суетился дядя. У скамейки, понуро опустив тяжелую голову, с виноватым видом стоял дог. Рядом с ним присела на корточки Варенька.
— Сми-и-рна! — словно для целой дивизии, нараспев, выкрикнул дядя.
— Смирно, смирно, капрал! — зашептала Варенька, поднимая дога в стойку за передние лапы. Капрал добросовестно продержался несколько секунд на задних лапах, потом, ослабев, сел и, не удержавшись, свалился на бок. Генерал свирепо закричал на него и на чал все снова. Ермилов тихо смеялся.
— Ваше превосходительство! Пора сделать перерыв. И вы, и офицеры, и солдаты с ног валитесь, — с лаской крикнул он.
— Нет, Сережа, рано, — повернул к нему счастливое лицо генерал. — Его сиятельство генералиссимус Суворов, царство ему небесное, ни себе, ни солдатам покоя не давал… А этот, как мой денщик Корней — за год ни одного артикула. А я еще, вот смотри… — Он подобрал суховатую палку и приставил к ноге, как винтовку.
Понаблюдав за этой идиллией, полковник сумрачно побрел к дому.
— Сережа! Сережа! — предупредил генерал. — К тебе пожаловал какой-то профан!
Ермилов взошел на крыльцо.
— Здравия желаю, господин полковник! — с чуть заметным акцентом поздоровался с ним незнакомец. — Простите, что…
— Прошу, пройти! — прервал его Ермилов, указав рукой на подъезд. «Кто он и что ему нужно?» — снова подумал полковник.
Они прошли в зал.
— Позвольте? — проговорил незнакомец, усаживаясь в кресло без приглашения.
— Пожалуйста! — сухо отозвался Ермилов, опускаясь на диван.
— Господин Ермилов, не удивляйтесь, но я вас знаю хорошо. Вы меня можете называть пока просто Ремер, — проговорил незнакомец, извлекая из кармана золотой портсигар и открывая крышку. — Прошу!
— Благодарю, не курю, — ответил Ермолов.
Ремер закрыл портсигар и положил его на стол. Окинув взглядом скромную грубую обстановку комнаты, он чуть заметно усмехнулся.
— Я вас слушаю, господин Ремер!
— Господин Ермилов, нам обоим чужа и чужда страна, в которой мы с вами сейчас находимся. Мечта о родине принуждает нас…
— Простите, господин! — прервал его полковник. — Где ваша родина, о которой вы печетесь?
— Я думаю, господин Ермилов, этот вопрос излишний. Но раз вы его задели, пожалуйста, — Америка.
— Это вас там родили? — подавляя ярость, переспросил полковник. Его лицо побледнело, взгляд стад неприятен.
— Я думал, господин Ермилов, что страна, в которой человек родился, и есть его родина, — сухо проговорил незнакомец. — Но какое это имеет отношение к нашему разговору?
— Имеет! — теряя самообладание, выкрикнул полковник. — Меня могли родить в Италии, Англии, Франции, но я — русский, и моя родина — Россия! Она родила моих предков и их прах в ее земле, она дала мне язык, обычаи! Потому она и называется Родиной.
Он резко поклонился незнакомцу и направился в свой кабинет. Позади раздался резкий стук закрывшейся двери.
Ермилов заметался по кабинету. «Мерзавец! Какой мерзавец! Предложить офицеру стать шпионом! Как он смел? А впрочем… Что нам и предлагать? Не все ли равно, кому продавать матушку Русь! Японцам ли немцам, американцам!»
Полковник грузно опустился на диван.
4
После отъезда Ошурина командиром взвода был назначен Новожилов. Накануне Рощин получил выписку из приказа о присвоении ему звания младшего лейтенанта. Достав командирские петлицы и квадраты, капитан, несмотря на поздний час отправился с подарком к нему на НП.
Поднявшись к блиндажу, Рощин встретил обеспокоенных Селина и Федорчука.
— Что случилось? — спросил он.
— Слушайте! — тихо отозвался Селин.
Рощин четко расслышал тихий звон банок. Где-то около Сторожевой в воздух взвилась ракета. Но даже при слабых отсветах ее он успел рассмотреть метрах в пятидесяти от себя, в проволоке, человека.
— Лежить, притаился, — шепнул Федорчук.
— Обходите слева, — приказал Рощин Селину. — Я — по руслу, Федорчук прямо. Только осторожно, не кричать.
Разведчики бесшумно поползли. Когда до человека оставалось метров двадцать, Рощин расслышал слабый стон. Вслед за ним раздался тихий повелительный окрик Федорчука:
— Встать! Стреляю!
— Не могу… встать… Денисыч, — ответил человек.
Если бы ударили, все японские пушки, они не ошеломили бы так Рощина, как этот чуть слышный голос. Он почувствовал, как спазма сжала ему горло, ноги ослабели и мелко задрожали. Потом, словно подброшенный какой-то пружиной, он в два прыжка очутился у проволоки.
— Варов!.. Петя… — шептал он, как во сне.
— Пе-е-тя! — не то в испуге, не то в беспамятстве промычал Федорчук.