Сейчас Варенька появилась в простеньком домашнем платье, с обиженно удивленными глазами и капризно надутыми губами.
— Вы слишком солидно проводите время! — все так же плаксиво проговорила она. — Капитан Маедо уже проиграл мне две партии в пинг-понг.
— Проводи господина Маедо в детскую и покажи ему свои игрушки, — с иронией подсказала Натали.
Варенька вспыхнула и, не сказав ни слова, вышла.
Через несколько минут она шумно ворвалась в комнату матери.
— Ой, мама! — стыдливо спрятала она лицо на ее груди.
— Что, дочка, что? — обеспокоилась Карцева, отставляя в сторону свою шкатулку с бумагами.
— Он — нахал! — выдохнула Варенька.
— Кто — нахал, дочка? Что ты?
— Капитан Маедо… Он притиснул меня в детской к горке, — прошептала Варенька.
— Почему же он нахал? — возмутилась Карцева. Он оказывает тебе внимание. Где он?
— Там, — неопределенно отмахнулась Варенька.
— Идем, глупая девчонка, — уже смело проговорила мадам Карцева, дернув испуганную Вареньку за руку.
Они прошли зала, заглянули в детскую, но Маедо нигде не было.
— Видишь, что ты наделала! — ворчала мать, — Где Натали?
— В библиотеке, с господином Танака.
Они прошли к библиотеке. Прислушавшись, мадам Карцева приоткрыла дверь, но сейчас же захлопнула ее обратно.
— Слава тебе господи! — молитвенно прошептала она. Варенька смотрела на нее изумленными глазами.
В отряд Исии майор Танака попал утром. Служебные формальности, проверка жандармского отделения и караульной команды заняли немного времени. Остаток дня он посвятил осмотру тюрьмы и знакомству с заключенными. Тюремным корпусом майор был восхищен, но заключенные вызывали раздражение. Обычно Танака встречал в их взглядах ненависть, трусость, мольбу — какие-то признаки проявления жизни, и это вызывало в нем бурные эмоции. Здесь же этого не было. Заключенные были медлительны, апатичны. И только у последней двери сопровождавший его фельдфебель предупредил:
— Здесь содержатся не пригодные для опытов нарушители порядка. Нужна охрана, господин майор, так опасно.
— Открывайте! — недовольно прервал майор, прищелкнув стеком по голенищу сапога.
В камере стоял полумрак. В углу, на низком помосте, сидело двое: плечистый, большеголовый, совершенно седой русский и худой, с длинными смоляными волосами и редкой небольшой бородкой китаец. Рядом с ними, на истертой циновке, лежал длинный, сухой мужчина. Его ноги в изорванных и перетянутых бумажным шпагатом сапогах, свиснув с помоста, доставали пол. Если бы не тяжелое дыхание и открытые глаза, его можно было бы принять за мертвеца.
— Смирно! — выкрикнул фельдфебель, останавливаясь у дверей и пропуская майора вперед.
Повинуясь команде, двое медленно встали. Бегло взглянув на них, майор остановил взгляд на лежавшем и что-то спросил фельдфебеля. Но лежавший вдруг тяжело приподнялся, его глаза вспыхнули жгучей ненавистью.
— Майор Танака! — казалось, задыхаясь от радости, выдохнул он. Его обросшее почерневшее лицо перекосила страшная гримаса. — Майор Танака!
Танака от неожиданности и жуткого вида заключенного отступил к двери и пристально всмотрелся в его лицо:
— Господин Гурым! — В одно мгновение лицо Танака преобразилось. Он вспомнил этого верзилу, убившего Хрулькова, свои злоключения, наконец, отстранение от должности — все это вызвало в душе сжигающую ярость к этому приподнявшемуся полутрупу. — Зивой? Господим Гурым! — приближаясь к Никуле с застывшей сатанинской усмешкой, твердил он.
Казалось, что они вот-вот ринутся друг на друга: массивный, но беспомощный мужик и сухой, собранный майор. Но Танака вдруг резко повернулся к фельдфебелю и что-то резко выкрикнул:
— Приказал застрелить, — шепнул седому китаец. К Гулыму направился фельдфебель.
— Встать сможешь? — спросил он. — Господин офицер приказал перевести тебя в больницу.
— Он не может встать, — грубо ответил за Гулыма седой, подвигаясь ближе к Никуле. — Ему нужен врач.
— Кому нузен доктор? — угрожающе спросил Танака, приближаясь.
— Больному! — спокойно ответил седой, следя за майором.
— Кому нузен доктор! — выкрикнул Танака, ударив седого стеком по лицу.
На секунду от жгучей боли тот закрыл глаза, но в следующее мгновение Танака отлетел в угол, ударившись о стену, грузно осел на пол.