Конвоируемых связали четверками и вывели за ворота.
— Попытаемся! — вдруг блеснул глазами Любимов, сбивая фуражку на затылок. — Кирюшкин, подбери четверых по росту конвоиров, — приказал он одному из сержантов. — Парторг, тебе поручаю вывести группу на ту сторону реки. Как только конвойные возвратятся и пройдут в ворота, снимай часовых с ближних вышек и молнией во двор, ко мне…
— К вам? — удивился парторг, но, догадавшись, сейчас же закивал головой: — Понял, понял!
Осмотрев подобранных пограничников, Любимов довольно кивнул головой: «Сойдут», — и направился напрямик к кладбищу Танаки так называли новоселовцы хмурую узкую падь, в которой после расстрелов, даже днем, появлялись откормленные в рост годовалого теленка волки. Когда расстрелов долго не было, волчьи стаи голодно выли по ночам и окладывали крайние дворы. Новоселовцы в таких случаях осмеливались обращаться к Танака за разрешением на облаву, и тот либо благосклонно разрешал, либо отмахивался, бросая: «Скоро накормлю».
В падь пограничники добрались раньше японцев и засели за валунами по обе стороны дороги.
— Не портить японцам обмундирование, — предупредил Любимов.
Через полчаса показался конвой. Впереди медленно шли две шеренги арестованных. В первой были все китайцы, во второй — двое русских. Старший лейтенант всмотрелся в их черные в кровоподтеках лица. Одного он узнал: широкоплечий, с огненной щетиной рейдовик, часто заходивший к Варьке в кабак, — пьяница и задира; второй — высокий, сухой, незнакомый.
Неожиданно внимание Любимова привлек крайний во второй шеренге китаец. Голова у того была перевязана грязной тряпкой, губы распухли, правый глаз кровоточил. И все же старший лейтенант узнал его.
— Ван! Как же ты угодил к ним в лапы? — зашептал Любимов. — Неужели что-нибудь случилось с отрядом Ким Хона?
Конвойные шли шагов на десять позади арестованных и о чем-то горячо спорили. Винтовки у всех были на ремне. Пропустив арестованных, Любимов вышел из засады и поднял гранату.
— Руки вверх! — раздался одновременный оклик с обеих сторон.
Конвойные остановились, глядя ошалелыми глазами на Любимова. Этого мгновения было достаточно, чтобы перед каждым выросла внушительная фигура пограничника с винтовкой наперевес. Первый же, пытавшийся сдернуть винтовку с плеча унтер-офицер, повалился на дорогу, оглушенный прикладом. Остальные быстро вскинули руки.
— Разоружить! Снять обмундирование! — распорядился Любимов, направляясь к арестованным.
Шеренги остановились после окрика старшего лейтенанта, но ни один из арестованных не обернулся. Они стояли, глубоко вобрав головы в плечи. Только Ван гордо откинул ее назад, словно любуясь вершинами гор своей родины. Любимов разрезал ножом веревку на его руках и, взяв за плечи, повернул к себе лицом.
— Ван!
Юноша долго всматривался единственным глазом в лицо старшего лейтенанта. Но вот в его взгляде скользнули изумление и радость, губы дрогнули.
— Лю-бим… — прошептал он и, опустившись на дорогу у ног Любимова, зарыдал громко, по-детски.
— Где отряд? — спросил Любимов, когда Ван немного успокоился.
— Отряд… ходи много, — попытался ответить Ван по-русски, но, поняв, что ничего не получилось, добавил по-китайски: — Отряд далеко.
— Эти кто? — спросил Любимов уже по-китайски, указав на арестованных.
— Это Сы Дуч, — указал юноша на своего соседа крепкого, седого мужчину. — Меня и его взяли вместе, когда я пришел за ним, — и, наклонившись к уху, шепнул: — Он коммунист.
Любимов освободил Сы Дуча от веревок и крепко пожал ему руку.
— Эти все его товарищи, — продолжал Ван. — Тех — не знаю, — указал он на рейдовиков.
— Я одного знаю, — усмехнулся Любимов, разрезая веревки на руках арестованных.
— За что арестовали? — спросил он рослого.
— Сдизильтировали от границы нонче ночью, — вытянувшись по-военному, проговорил тот и вдруг, часто заморгав глазами, тихо выдохнул: — Господи сусе! Гармонист!.. Ваше благородие!..
— Как поживает Варвара Гордеевна? — не удержался от шутки Любимов.
— Живы… Здравствуют… Вас вспоминают, — угодливо затараторил рейдовик. Станичники вас вспоминали, ждали…
— Вот и дождались! — рассмеялся старший лейтенант.
Переодетые в японскую форму пограничники подвели к нему конвоиров. Арестованные умолкли и непонимающе смотрели то на Любимова, то на переодетых в японскую форму пограничников, то на конвоиров в нижнем белье.