На Соборной площади Бурлов попросил остановить машину.
— На церкви пост? — поинтересовался Зудилин. — Здесь пусть останется. Еще где?
— Вон на тех сопках, — указал Федор Ильич.
— Те все снять. Нужно охранять не сопки, а гарнизон, — распорядился майор.
Проезжая по улице, Зудилин обратил внимание на Варьку. Подоткнув юбку, та старательно скребла и мыла порог кабака.
— Это что за учреждение? — спросил он.
— Пивная или столовая, что-то в этом роде, — ответил Бурлов.
— Разворотливая хозяйка! — заметил майор и приказал остановить машину. — Гражданочка! — поманил он Варьку.
Разрумянившаяся кабатчица подошла к машине.
— Завтра нужно открывать, — озабоченно проговорил Зудилин, косясь на Варькины крепкие ноги. — Будем налаживать жизнь.
— С нашим превеликим удовольствием, — заверила Варька и, замявшись, осторожно спросила: — С ваших солдат и господ офицеров деньги брать?
— Деньги брать со всех, — пояснил майор. — Да и ходить они к вам не будут.
— Неужто! — недоверчиво взглянула на него кабатчица. — Может, насчет чистоты? Так милости просим, посмотрите сами, — уже с обидой добавила она.
— Проверю, проверю! — согласился Зудилин.
— Опять же, какие деньги: ваши али японские?
— Какие были, такие и остаются, красавица… Скажи мне, где хороший дом, чтобы остановиться?
— У меня можно, — зарделась Варька. — Вон какая хоромина. А то вон в том, в аловском. Там теперь одна девка незамужняя. Старого сегодня пристукнул ихний солдат, — кивнула она головой на Федора Ильича.
— Зудилин вопросительно взглянул на Бурлова.
— Хотел из-под полы выстрелить в нашего офицера, буркнул Федор Ильич.
— Потом разберусь, — прервал его майор. — Снимайте посты, а я поеду посмотрю. Жить здесь долго, нужно искать квартиру. Не понравится — приеду к тебе, красавица, — уже на ходу крикнул он.
— Милости просим, — поклонилась Варька.
Через час, когда Федор Ильич снял посты и пришел в военный городок, Зудилин встретил его на пороге штаба.
— Пройдемте в штаб! — грубовато предложил он и пропустил Бурлова вперед. — Почему расправой с населением занялся?
— Какой расправой? — опешил Бурлов.
— Расстрелял старосту Новоселовки за какого-то гармониста! — выкрикнул майор. — Без суда! По дворам ходил со своими бойцами! — Вас встречали хлебом солью! А вы?..
— Послушайте, вы, Зудилин!.. Глупость. — дар божий, но им не нужно злоупотреблять! — вспылил и Бурлов.
— Объяснишь трибуналу! — оборвал его майор. — Сдай оружие!
Бурлов отступил назад и занял предостерегающую позицию.
— Оружия, майор, я вам не сдам, — побледнел он. — Пока я офицер…
— Вы подследственный, а не офицер!
— Да поймите же вы… Его не расстреляли, а застрелили.
— Трибунал разберется. И ты пойми, Бурлов, не арестую тебя, завтра население из-за угла палить начнет! Не делай второй глупости, если не хочешь получить расстрел, сдай оружие.
Поняв, что объяснение, сейчас ничего не даст, Бурлов сжал зубы так, что побелели желваки на скулах, и бросил пистолет на стол.
— Не позорь себя хоть на улице, не вздумай крикнуть своим разведчикам, — предупредил Зудилин. — Они у тебя, как бандиты. Из-за старшины чуть на меня не бросились.
— Из-за какого старшины? — все больше недоумевал Федор Ильич.
— Там узнаешь!
Выйдя из штаба, Бурлов увидел группу разведчиков во главе с Земцовым. Они двинулись ему навстречу.
— Товарищ Земцов, остаетесь за меня, — спокойно приказал Бурлов. — Поступите в распоряжение коменданта майора Зудилина.
Еще издали Бурлов услышал невероятный грохот в танаковском карцере. Через густые решетки на улицу сыпались щепки, вырывались дикие крики.
— Что такое? — крикнул Зудилин.
— Он убьется, товарищ майор! — виновато доложил часовой. — Может, пока связать!
— Кто там? — спросил Бурлов, вплотную придвинувшись к майору.
— Стрелок из твоей личной охраны — старшина Варов…
— Приговор ничему тебя не научил! — яростно выдохнул Федор Ильич, чувствуя, что его сознание мутнеет. — Открывай!
Варов был похож на оскаленного тигренка. Руки и лицо у него были в крови, от узких нар остался один остов. Услышав скрип, он бросился к двери.
— Отставить, Петр! — крикнул Бурлов и поймал его за руку. — Ты что, заболел?
Петр посмотрел на Федора Ильича очумелыми глазами. Пачкая его кровью, вдруг прижался лицом к гимнастерке и глухо, захлебываясь от ярости, заплакал.