Старый денщик возразил генералу:
— Это не русские солдатушки, а советские.
Генерал выкрикнул еще тоньше:
— Русские!.. Русские!.. Нет такой нации — советские, есть русский народ.
Вареньку все это подавляло. Ей казалось, что она присутствует при гибели Помпеи. Вдруг оказалось, что в русских верили все, и никто не верил в японцев. Она ни во что не верила. Ей просто было страшно. Она представляла войну по детским наивным книгам с предводителем впереди, но вместо этого надвинулось что-то страшное, какой-то хаос, который в один день изломал их семью, сдунул все ее авторитеты.
Мать умерла в тот же день, когда Варенька должна была отдаться господину Маедо. Она отравилась. Натали стала несносна и жестока. Она металась по домам, собираясь выезжать то в Южный Китай, то в Корею, то в Турцию.
Варенька вместе с Лю ушла к Ермилову. Старый генерал даже прослезился при виде своей крестницы и предоставил в ее распоряжение весь запущенный дом. Вначале она не на шутку расхворалась; но, отстояв воскресную литургию, успокоилась. Отец Милетий в конце службы провозгласил «многая лета» русскому воинству, «избавившему их от поругания нечестивых».
Возвращаясь из церкви, она вышла на многолюдный Большой проспект, по которому от аэродрома промаршировал небольшой отряд русских солдат с полковником во главе. Они проследовали в гостиницу «Нью-Харбин» и, что удивительно, вошли все вместе — офицеры и солдаты.
Вечером харбинцы ожидали грабежей и расправы, но вместо этого из открытых окон пятого этажа гостиницы, где была эстрада, на притихшую площадь выпорхнули звуки аккордеонов, рояля и нежный, навевающий грусть по далекой родине голос:
Дорогая Родина моя!
Песня то умирала, то вспыхивала гневом и болью:
— «Как же мы могли жить без этого? Слушать японские гимны и возмущаться всем русским… своим?» — словно что-то неожиданно проснулось в душе Вареньки.
Еще несколько дней по улицам Харбина так же независимо расхаживали японские офицеры с шашками. Но теперь они подобострастно отдавали честь русским офицерам и аккуратно отвечали на приветствие русских солдат.
Никого не вызывали в ЧК, не появлялись на столбах повешенные, хотя за эти дни по Большому проспекту проследовало восемь похоронных процессий с телами убитых из-за угла советских солдат…
Снизу донесся звонок. Варенька вздрогнула и выглянула в открытое окно. У подъезда стоял советский офицер. Заметив Вареньку, он спросил:
— Что же вы закрылись среди белого дня?
Но в это время кто-то из прислуги открыл двери. Варенька стояла у окна. «Что ему нужно?» — испуганно думала она.
В зал из своего кабинета вышел старик Ермилов. Следом за ним показался его денщик Корней и бульдог Капрал Это торжественное шествие остановилось посреди зала. Экс-генерал был в полной парадной форме времен Николая Романова, при шашке, и всех орденах. Под мышкой он держал толстую папку «Плана завоевания Руси». Старик стоял, вытянув тонкую шею, высоко подняв голову. Позади с видом отрешенного, стоя, дремал Корней, у ног прилег Капрал.
Крестный был смешон, но Вареньке было не до смеха. Она со страхом поглядывала на дверь прихожей.
Офицер вошел медленно, степенно.
— Вы за мной, господин майор? Я пленен? — высоким голосом спросил генерал, пытаясь достать шашку. Но она крепко засела в ножнах. — Корней! Помоги сдать шашку, — брюзгливо прокричал он.
Два старика кое-как вытащили из ножен шашку. Она была не ржавая, а проржавевшая.
— Лентяй! — выкрикнул старик. — До чего довел святое оружие.
Офицер молча наблюдал за этой сценой.
— Вы со мной хотите драться на шашках, господин генерал? — наконец проговорил тот.
«На кого он похож? — рассеянно думала Варенька, не двигаясь с места, — Что ему нужно?»
— Я сдаю вам оружие! — высокомерно объявил старик, протягивая, майору истлевшую от времени реликвию.
— Я не за этим, господин генерал, — стараясь подавить смех, по-военному ответил офицер и даже прищелкнул каблуками. — Скорее к вашему высокопревосходительству.
Старик молча моргал глазами. Шея его постепенно сокращалась, очевидно, от усталости, ноги заметно начали дрожать.