Через час после возвращения императора из храма на виду Иокогамы показались дымки союзной эскадры. Генерал Макартур вел к берегам Японии триста восемьдесят три боевых корабля, их прикрывали с воздуха тысяча триста истребителей.
Майор Танака, храня в кармане справку о непригодности к военной службе, наблюдал в Цейсовский бинокль за маневром этой армады, воздавая богам молитвы за ее изумительную осторожность и медлительность.
Глава восьмая
1
Среди уцелевших укреплений ползали машины армейского полка связи, выкрикивая в громкоговорители приказ генерала Ямада. На них зло огрызались доты. Под бетонными сводами продолжали умирать японские солдаты, выполняя теперь уже даже не волю императора, а приказ озверевших офицеров. Лишившись их, солдаты выползали из дымных щелей изможденные, обгорелые, обезумевшие, с пробудившейся в глазах мольбой о пощаде, глотке воды и щепотке риса.
— Второго сентября подписание акта о безоговорочной капитуляции Японии, — сообщил Смолянинов командарму, возвратившись от члена Военного Совета фронта. — Макартур назначен главнокомандующим союзных войск и будет руководить этой церемонией. От нас назначен генерал Деревянко… Да, еще новость! В Мукдене наши войска захватили на аэродроме императора Пу И со всей его свитой. — Вот, прочти! Нарочно переписал для тебя: из приказа генерала Эйзенхауэра своим войскам.
«…Ваши достижения на море, в воздухе и на земле удивили мир. Кровь наций: американской, британской канадской, французской, польской и других помогли выиграть победу…»
— Каково? — спросил Виктор Борисович. — Советский солдат попал в другие…
Савельев не отозвался, он только пожал плечами и закурил папиросу.
— Каковы распоряжения командующего фронтом?
— На этих днях провести парад войск. Принимать будет он сам. Приедет главком и главный маршал авиации, — доложил Смолянинов. Заметив на столе обычный конверт, спросил: — Из дому?
Савельев отошел к окну.
Из дому! — сухо бросил он. — Этот пограничник оказывается муж Зинаиды… И замужем не была и овдовела… Ты там узнай в наших госпиталях.
На второй день начальник санслужбы доложил Смолянинову, что Любимов в армейские госпитали не поступал.
В этот же день старший лейтенант пограничных войск Вячеслав Сергеевич Любимов был посмертно представлен ставкой к званию Героя Советского Союза.
В итоговой общеармейской сводке Рощин разрабатывал раздел: «Японские укрепления». Работы было много, и он появлялся в доме Ермилова только на несколько часов отдыха. Забота старика трогала Анатолия. В комнате он находил полную предусмотрительность: букет цветов, табак, гильзы, фрукты и даже вино и печатный лист для преферанса фирмы братьев «Лопато». Заметив занятость своего постояльца, старик перестал надоедать ему воспоминаниями и расспросами. И Рощину все это нравилось. За годы войны он отвык от уюта и посторонней заботы. Спал, где застигала ночь, кочевал по землянкам и блиндажам, носил то, что привозили из полевых армейских прачечных, а иногда сам стирал, сушил и снова одевал на себя. Три года курсантских казарм, столько же армейских дальневосточных общежитий, четыре года открытого неба и землянок, — где уж там запомнить домашний уют и чью-то не солдатскую заботу!
Если Рощину приходилось ночь провести в штабе и отдыхать днем, в доме генерала воцарялось безмолвие. Это даже несколько стесняло майора. Но все же, когда бы ни кончил работу, он охотно шел «домой». Его влекло в немножко грубоватый, но уютный дом.
В редкие встречи экс-генерал смотрел на Рощина по-стариковски грустными, влюбленными глазами. Иногда он быстро взглядывал на портрет молодого полковника, и тогда его глаза влажнели. Бесшабашное, озорное лицо, изображенное на портрете, походило на Рощина: такой же разрез глаз, профиль носа, резко очерченные губы, несколько упрямый взгляд.
— Кто это? — как-то спросил Рощин.
— Племянник… Сережа… — неохотно ответил старик.
— В бегах?
— Сударь!.. — вдруг выкрикнул экс-генерал. — Ермиловы… Ермиловы, сударь, или умирают или…
Рощину стало жаль старика.
— Простите… ваше превосходительство, — извинился он и больше старался не попадаться Ермилову на глаза.