Этот день казался Клавдии праздничным. Пожалуй, первый раз ее так взволновала чужая радость. И это новое, невесть где и когда зародившееся чувство наполняло ее ликованием. Она несколько раз забегала в палату к Федору Ильичу, чтобы сообщить, что передавали по радио, объявить, сколько в госпитале оказалось всего награжденных, передать распоряжение начальника госпиталя провести торжественное чествование их. Стоило ей уйти из палаты, как ее снова влекло туда.
Уже вечером, когда Клавдия одна сидела в амбулатории, в дверь кто-то тихо постучал.
— Разрешите, сестра?
«Опять этот… злющий!» — недовольно подумала Огурцова, узнав по голосу лейтенанта из палаты Бурлова.
— Вы простите меня, сестра, — грубовато заговорил он.
— Что вы? Что вы, товарищ лейтенант! — даже испугалась Клавдия. — Мы затем и здесь…
— Нет, Клава! Я виноват перед вами.
— Я тоже виновата…
— Нет! — снова возразил лейтенант. — Вы хороший человек и… славная девушка. А я вот… Невеста у меня была… Написал, что без ноги, видать, отреклась, — криво усмехнулся он. — Ни слова в ответ… И то сказать… — махнул он рукой и поспешно вышел.
Клавдии стало жаль его. «С горя и сердится на всех, — подумала она. — Что ж что без ноги?..»
— А я думала, что Федор Ильич наговорил им про меня, — вдруг вспыхнула она румянцем.
Уже давно кончилось ее дежурство, но уходить домой не хотелось.
Когда Клавдия вышла из корпуса, в парке слышались голоса прогуливающихся перед сном выздоравливающих. «Может, и Федор Ильич там?» — подумала Клавдия и направилась в парк.
Бурлова она увидела на скамейке под освещенным окном палаты.
— Вы почему уединились, больной? — спросила Клавдия.
— A-а, Клава! — отозвался он. — Устал немного…
— Не обманывайте, Федор Ильич, — обиженно проговорила Клавдия. — Я же вижу.
— Письмо получил от родственников, о дочурке пишут. Вот и заскучал, — признался Бурлов. — Большая уже, через год в школу пойдет: скучает все больше! Полгода не виделись.
— Знаете что, Федор Ильич? У меня через несколько дней отпуск будет, давайте я поеду и привезу ее, — вдруг объявила Клавдия. — Потом отвезу.
Бурлов долго смотрел на нее, потом улыбнулся.
— И все-то ты выдумала, Клава. Никакого отпуска никто тебе сейчас не даст! — проговорил он.
— А я попрошусь… — смутилась Клавдия. — Для этого начальник отпустит, он хороший, добрый.
— Подумаю, Клава. Молодец ты.
— А чего думать? — приободрилась Клавдия. — Завтра я поговорю…
— Не нужно пока, Клава. Вы домой?
Клавдия обиделась и промолчала.
5
Для Рощина эти дни были, пожалуй, самые тяжелые. Несколько раз ему пришлось докладывать о встрече с Журиным в Спасске, описывать его приметы, рассказывать о последнем столкновении — словом, делать все то, что называется давать показания. Он добросовестно припоминал все мелочи, и чем больше их было, тем они оказывались противоречивей. Вокруг Журина замкнулся таинственный круг. Кроме есаула, в нем блудил и Рощин. Денщик Ермилова умер в ту же ночь, Варенька не приходила в сознание. Не было и Любимова, которого Рощину в силу необходимости пришлось назвать. Как-то вдруг приобрели значимость ранее не замечаемые мелочи: почему он не переселился в гостиницу, причина Варенькиных слез в ресторане, ранний уход с бала и его странное поведение с Зиной и Варенькой. В штабе некоторые офицеры бросали вслед загадочные взгляды. Это уже начинало раздражать Рощина.
В этот день, когда Рощин собирался описать свои злоключения Бурлову, его вызвал генерал Смолянинов. Виктор Борисович редко беспокоил офицеров, находя время встречаться с ними в обыденной обстановке. Личные же беседы вызывались всегда крайней служебной или другой необходимостью. Рощин являлся к нему по вызову легко и охотно. Сегодня же чувствовал себя далеко не так.
— Присаживайтесь, товарищ Рощин, — проговорил Смолянинов, придвигая к небольшому круглому столику кресла. — Туговато? — неожиданно спросил он.
— Туговато, товарищ генерал! — глухо признался Рощин.
— Не узнавали, каково состояние этой девушки?
— Пока без сознания… Спецотдел интересуется ежедневно, — словно оправдываясь, добавил он.