Наступило длительное всеобщее молчание.
Собрание началось с доклада начальника политотдела армии о задачах коммунистов в новых условиях. Эти задачи и действительно оказались несколько неожиданными. В ближайшее время предстояло провести демобилизацию первой очереди личного состава и подготовить войска к выводу из Маньчжурии.
— Это и заслуживает партийного внимания! — заключил начальник политотдела. — Есть основания, товарищи коммунисты, не слишком полагаться на войска Чан Кай-ши! Еще 23 августа его представитель передал командующему южной группой японских войск Окамура два «дополнительных условия» капитуляции: сохранять оружие и передавать его только гоминдановским войскам и продолжать эффективную борьбу с коммунистическими войсками.
Рощин только напряжением воли заставлял себя прислушиваться к словам начальника политотдела. Мешали беспорядочно теснившиеся мысли. Несколько раз он встречался взглядом с Мурманским. Полковник добродушно посмеивался и ободряюще подмигивал ему. «Зачем он это делает? — сердился Рощин. — Как там Варенька?» — неожиданно вспомнил он и сам удивился этому. До этого Варенька вспоминалась только тогда, когда он возвращался в опустевший дом, где его ожидал обессиленный старостью Капрал. В умных слезящихся глазах пса на миг появлялась радость. Он с трудом поднимался и шел за Рощиным. Около койки ложился и, не мигая смотрел на Анатолия, точно хотел что-то спросить. Становилось грустно, и тогда вспоминались скользнувшие в его жизни люди этого дома: Варенька, генерал, денщик. «Какая она славная, простая, доверчивая». Его сумбурные мысли прервал голос Смолянинова.
— Я не собираюсь делать доклад или читать лекцию, хотя председательствующий и назвал меня докладчиком. На мой взгляд, есть необходимость просто поговорить о моральном облике нашего советского офицера, офицера армии-победительницы. Некоторые думают удивить Харбин заломленной фуражкой, откупом ресторана. Что в этом нового, отличительного, советского?.. Более ранние эксцессы: случай с майором Рощиным и заместителем командира Двести тринадцатой артиллерийской бригады, сбросившего трактором с дороги автомашину и попытавшегося хлыстом проложить путь своим пушкам. Возможно, и была чем-то вызвана эта необходимость, но она не должна была приобретать дикой формы. Уместно будет напомнить изречение древнекитайского философа Кун Цзы или Конфуция: мужество, если выходит из должных пределов, становится дикостью…
Выступившие после генерала коммунисты, горячо говорили о чести советского офицера, но обошли Рощина молчанием. Это тяготило Анатолия, и он не стал выжидать.
— Я не думаю оправдывать лишучженьский поступок и доказывать свою правоту, — спокойно заговорил он под пристальным взглядом товарищей. — Оскорбление не достойно офицера, а тем более коммуниста. Это не проступок, а подлость, так как ни старший, ни младший по званию не могут ответить тебе тем же. Но оскорбление вызывается желанием унизить человека, причинить ему моральный ущерб… У меня этого желания не было…
Рощин рассказал историю с полковником Мурманским, подробно до мелочей и почувствовал облегчение.
— Ну, а если бы полковник все же не подчинился? — с интересом спросил генерал Савельев, когда Рощин умолк.
— Он не мог не подчиниться, — убежденно ответил Рощин.
По залу прокатился легкий смешок.
— Вот как! — с заметной иронией проговорил командарм. — Все же допустим такое ослушание. Что же, вы применили б оружие?
— Нет! — возразил Рощин. — Но принуждение применил бы. У меня, товарищ, генерал, не было другого выхода! — вдруг горячо воскликнул он. — Или я должен был подчиниться, возможно, не выполнить в срок задания, сделать в глазах офицеров авторитет штаба армии сомнительным или… в нарушение устава, в ущерб офицерской этике подчинить его себе…
Подполковник Свирин говорил скупо, но резко.
— Рощина знаю пятый год. На моих глазах возмужал, стал настоящим офицером и коммунистом. И… я ему верю! Человек, решившийся на верную смерть не по приказу, а в силу необходимости, во имя жизни бойцов, в любом случае не мог иметь эгоистических намерений. Когда его лодчонку на середине Муданьцзяна ковырнуло снарядом, добрый десяток красноармейцев не раздумывая бросились в воду. Знаете, что они заявили возвратившему их взводному? «Человек из-за нас пошел в огонь, а мы будем любоваться его смертью?» И теперь я этим бойцам скажу, что этот майор лишен награды… Да и не много ли? Выговор, лишение награды по представлениям комдива Восемьдесят шестой дивизии и моему, наконец, лишению награды за весь боевой путь маньчжурской операции. Мы, коммунисты, не можем обойти этого. Мы должны сказать или Рощину, если его поступок считаем недостойным, сними-ка, товарищ, погоны! Или… кому следует: отдайте офицеру должное за его ратный труд! Я с чистой совестью и спокойной душой за второе!.. И последнее. Здесь партийное собрание, и мы — коммунисты, а не начальники и подчиненные. — Свирин побурел и повернулся к Мурманскому: — Уходите, товарищ полковник, из армии! Уходите! Мы признаем ваши заслуги, ценим их, но благоговеть перед ними не будем! — густые хлопки заставили подполковника на минуту умолкнуть. — Ваша мания заслуженности и величия переходит от вреда людям к вреду делу.