— Факты, факты! — выкрикнул Мурманский.
— Их сколько угодно! — отозвался Свирин. — Случай с дивизией, случай в артполку Рощина, инцидент на мосту…
— Болтун! — рассердился полковник. — Я тебя воспитал!
— От вашего воспитания, товарищ полковник, я чуть не потерял вместе с вами уважение людей, полк, веру в себя! Вы во всем видите только свое я, свои заслуги! Но жизнь движется не заслугами. Вот он! Оскорбивший, как вам кажется, вас майор идет вам на смену! Не во имя мании величия, а во имя большого общего дела! — подполковник умолк и обвел собрание смущенным взглядом: — Прошу извинить! Возможно, резко, неэтично, но… считаю по-партийному!
С Рощина сняли партийное взыскание, и партийная организация представила командованию армии ходатайство о его награждении. Мурманский на второй день убыл в резерв фронта с предписанием генерала Савельева о его непригодности для службы в армии…
На город надвигался вечер. Притихшая зелень излучала свежесть и чуть уловимый запах осени. Погружающиеся в ранние сумерки улицы были шумны от кагала лотошников, торговцев сомнительными на вид сладостями, зеленью, безделушками, попугайчиками. Где-то надсадно выкрикивал лудильщик. Покрывая гам, громкоговорители вещали, что митрополит Харбинский, и Маньчжурский Милетий, архиепископ Хайларский Дмитрий и епископ Цицикарский Ювеналий, вознесшие хвалу «доблестной Красной Армии» и пожертвовавшие двадцать тысяч рублей детям и семьям «воинов-богатырей», удостоились ответа государственного Комитета Обороны.
На углу Китайской и Биржевой Рощин увидел цветочницу. Бледное и озабоченное лицо девушки говорило о нужде. Поглядывая по сторонам, она пела приятным, но тихим и грустным голосом.
— Купите… товарищ майор! — заметив Рощина, умоляюще проговорила она, стремясь наградить его очаровательной улыбкой. — Мы так любим цветы! — уже заученно пропела она.
Рощину сейчас же вспомнилась Варенька, букеты на его столе, радость в ее глазах.
— Давайте! — протянул Рощин руку к ее корзиночке.
— Что давайте? — испугалась цветочница.
— Цветы… Все, все с корзиночкой! Сколько стоит?
В глазах цветочницы вспыхнула радость.
— У-у! Как пышно! — проговорила военфельдшер, обратив внимание на корзину. — Только поздно, товарищ майор.
— Возможно, тогда эту грядку передадите? — чувствуя неловкость, с надеждой взглянул на нее Рощин.
— Кому она предназначена? У нас три красавицы: две наших и одна эмигрантка.
— Эмигрантке! — объявил Рощин.
— Вот как!.. Простите, товарищ майор, ваше имя и фамилия?
— Рощин… Анатолий Рощин!
— Одевайте халат! — вдруг скомандовала военфельдшер. — Придется сделать исключение… Что же вы, медведь этакий! — уже с лукавством проговорила она. — Не уберегли такую девушку, а теперь и глаз не показываете? Я хотела уже звонить вашему начальнику, Она уже в бреду все свои чувства выложила. Первое, что спросила, очнувшись: «Что с господином майором?.. Вы не обманываете меня, сударыня?» — скопировала она Вареньку.
— Простите… Мне бы нужно сообщить в штаб дежурному, где я нахожусь, — промямлил он, поглядывая на дверь.
— Я сама сообщу, идемте! Только уговор: я и сестра говорили ей, что вы приходите ежедневно, но главврач не разрешает пока свидания. И она ничего не знает об убийстве старика.