Утром комендант передал Рощину распоряжение штаба армии оставаться в Сахаляне до особого распоряжения. Оно озадачило Рощина по двум причинам: во-первых, было подписано адъютантом командарма, во-вторых, оно гласило: «До выяснения субъективных обстоятельств оставаться в Сахаляне». Майор несколько раз перечитал эту головоломку, но так ничего и не понял. Чертыхнувшись, и, отдав должное Юрочке, Рощин вторые сутки попросту бездельничал: просиживал часами в кабинете коменданта, выслушивал претензии и жалобы военнослужащих и местного населения, играл с офицерами «замороженных» частей (которые не успели переправиться до ледостава через Амур) в карты, бесцельно блуждал по городу и даже «разоблачил» на базаре китайца-фокусника, назвав его манипуляции грубой работой.
Сегодня с утра решил предпринять попытку перебраться по льду на ту сторону. Но лед прогибался, трещал. «Интересно, достану я здесь дно?..» Если лед начнет проламываться, нужно быстро лечь на живот и осторожно ползти, — машинально вспомнил он одну из армейских истин.
— Товарищ майор!
От неожиданности и этого голоса Рощин вздрогнул и остановился. Лед предательски затрещал. Майор быстро попятился назад, трещина и змейка воды гнались за ним. Заметив смерзшиеся глыбы, Рощин ступил на них и облегченно вздохнул.
На берегу стоял Федорчук. Он осуждающе качал головой и широко усмехался.
— Топыться задумалы! — выкрикнул он.
Чувствуя смутную тревогу, Рощин молча направился к берегу. Ноги стали тяжелыми, движения неуклюжими. Махнув на все рукой, направился напрямик. Лед проломился, с берега донесся испуганный крик. Голос огнем полоснул Рощина.
— Мужичище! — радостно, как во сне, буркнул он, рыская взглядом по берегу. Но кроме какого-то низкорослого, глубоко забравшегося в зимнюю военную форму японца, никого не нашел.
— Разве можно в такую минуту кричать? Чуть не утопил!.. Какой ветер вас загнал сюда?
Федорчук по-медвежьи сгреб майора и поцеловал в щеку.
— Раньше и не замечал, что вы так целоваться любите! — довольно пошутил Рощин.
— Ну и хлопец вы! — любуясь Рощиным, воскликнул Федорчук. — Простудитесь.
— Ерунда! С чем прибыли?
— Та прибув… — неопределенно промычал Федорчук. — Така ситуация, значит… Приказали Георгий Владимирович, свет-батюшка генерал, значит… если што, сдать в комендатуру…
— Меня? — остолбенел Рощин.
— Та не!.. Он-де! — кивнул головой старшина в сторону японца.
— Этого японца? — чувствуя навалившееся отупение, машинально переспросил майор.
— Японку! — засмеялся Федорчук.
Какая-то интуитивная вспышка сознания озарила Рощина. Рванувшись к «японке», он сорвал глубоко надвинутую лохматую шапку.
— Варенька, — прошептал Анатолий и задохнулся в поднятом воротнике Варенькиной шубы.
— Дипломатия! — крутнул головой Кондрат Денисович и отвернулся.
Зина попала в Хабаровск за несколько дней до Октябрьских торжеств. В госпитале за это время мало что изменилось, в жизни — многое. Совершенно неожиданно для нее в общежитии медработников оказалась Клавдия. Она за это время похудела, подурнела и притихла.
— Что с тобой? — невольно воскликнула Зина.
Вместо ответа Клавдия крепко обняла Зину и расплакалась. Потом рассказала все о Бурлове.
— За все время ни одного письма!.. — грустно заключила она. Но под 7 ноября на торжественном собрании счастье наградило Клавдию. Сначала был доклад первый послевоенный. Он показался до обидного коротким. После начальник госпиталя выложил на стол стопку бумажек, придавил их рукой и взглянул в притихший зал.
— Это все вам! — объявил он голосом, в котором соединилось все прошлое: трудное, скорбное, незабываемое. — Все вам, ратные труженицы! Здесь сто тридцать шесть телеграмм от тех, кого вы возвратили в Жизнь! Я прочту одну, первопопавшуюся… Вот… «Желаю счастья, которым наполнен в этот день сам, благодаря вашим заботам. Гуров». Вторую прочту по просьбе отправителя: «Передайте мою настоящую любовь Клаве Огурцовой зпт нетерпением жду, целую тчк. Благодарен всему коллективу. Бурлов». В таких случаях, как говорят, комментарии излишни. Скажу одно: гордитесь этим!..
Клавдии стало душно. Она задохнулась, закрыла лицо руками и тихо заплакала. Заплакала от счастья и гордости теперь за ее человека — Федора Ильича.
— К чему же, Клава? — склонилась к ней Зина и, должно быть, первый раз в жизни поняла пропасть между большим счастьем и горем.