Зудилин лениво встал и оделся. Болела голова. Вытащив из-под матраца флягу, поболтал ее около уха. «Пустая. Послать Калмыкова, может, достанет», — подумал он и подошел к телефону.
— Савчук? — опросил он в трубку. — Дай моего дневального. Кто? А, Клава! — заулыбался Зудилин. — С Новым годом, с новым счастьем! Как дела? Все в порядке? Хорошо… Зайдите ко мне. Что? Сергеева не разрешила отлучаться? Ерунда!
Зудилин положил трубку и, взглянув, в зеркало, пригладил прическу.
— Разрешите? — крикнула Огурцова, открывая двери.
— Заходи, Клава! — весело отозвался Зудилин, приближаясь к ней. — Ишь, разрумянилась, — вкрадчиво добавил он.
— Спешила к вам, — засмеялась Клавдия.
Зудилин повернул к себе Клавдию и поцеловал в полуоткрытые губы. Огурцова на мгновение обвила его шею, потом отстранилась.
— Товарищ лейтенант! А если политрук или старший лейтенант зайдут?
— Они ушли из расположения, — проговорил Зудилин, снова пытаясь привлечь к себе неподатливую теперь Клавдию. Та, смеясь, отступила к двери.
— Убегу, раз такой невыдержанный. Зудилин неестественно рассмеялся.
— Передашь Сергеевой, что сегодня уборка окопов. И отдай Калмыкову флягу. Скажи, что я разрешил пойти ему вместе с Ошуриным в тылы. Калмыкову передай, пусть постарается заполнить флягу горючим. Там найдет, как это сделать. Он парень ловкий…
— Да уж куда ловчее, — рассмеялась Огурцова.
Только прикажи — все достанет. Да и в других делах мастак…
И она со смехом выбежала из блиндажа.
После ухода Огурцовой Зудилин присел к столу и раскрыл тетрадь. Но думать и писать не хотелось.
Постучавшись, в блиндаж вошла Сергеева.
— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться?
— Слушаю, товарищ Сергеева.
— Вы разрешили Калмыкову идти в тылы?
— Да, а что такое?
— Он занят. Позвольте послать кого-нибудь другого.
— Выполняйте то, что вам сказано, — раздраженно оборвал ее Зудилин.
Сергеева молча козырнула и вышла.
В подразделениях, занимавших оборону в бездорожном глухом районе, машины разрешали заводить только по тревоге. Самым распространенным транспортом стали самодельные сани. Бойцы называли их «вездеходы КН». Загадочные буквы «КН» обозначали — конструкций Новожилова.
Сегодня из батарей в тылы ходил «большой обоз» из шести вездеходов. На обратном пути команда с тяжелогружеными санями растянулась длинной цепочкой по извивающейся между сопками дороге. Калмыков попал в напарники к Новожилову.
— Жрать так все имеют полное право. Как вахлачить — так их нету… — недовольно бурчал он.
— Кого нет? — усмехнулся Новожилов. — По-твоему, нужно всей батареей ходить, что ли? Да и напросился ты сам.
— Сам, сам… Много ты знаешь, — бурчал Калмыков.
— Да еще сбежал от команды на целый час, — добавил Новожилов. — Вот командир батареи узнает, он тебе пропишет.
— Не ты ли скажешь? — насмешливо спросил Калмыков, искоса поглядывая на Новожилова.
— Говорить не буду, а если дело коснется — доложу.
— Шкура! — зло сплюнул Калмыков.
— Ты, парень, осторожнее бросайся словами!
— Наследство делите или дорога узка? — вмешался в разговор Ошурин.
— А ну его к лешему, — примирительно буркнул Новожилов, ускоряя шаг.
Ошурин знал, что ругань, как обычно, затеял Калмыков.
— Колючий вы какой-то, — заметил он Калмыкову. — В батарее нет ни одного человека, с кем бы вы не поругались. И боец вы плохой, и человек неуживчивый.
Ошурина, хотя он был моложе своих подчиненных, бойцы уважали. Пожилые красноармейцы относились к нему с почтением, называли между собой Петровичем. Калмыков тоже робел под пристальным взглядом Ошурина, но виду не подавал. Однако на замечания и выговоры никогда не возражал, хотя Ошурин частенько пробирал его. Вот и сейчас, слушая поучения старшего сержанта, он только зло сопел.
— Не понимаете вы сути службы, Калмыков. Превращаете ее и для себя и для других в тягость. Малейшая трудность — бурчите, Малейшее требование — скандалите. Тяжело вам будет в бою. Останетесь вы один воин в поле. А от этого бывают трусы и предатели…