Сознание вины разведчики старались заглушить тяжелым, упорным трудом. Расправляясь с твердой, как бетон, мерзлой землей, они оживлялись. Кроме того, подстегивал их вечерний обход Федорчука. Сам он придумал его, сам и проводил. Никто ему не поручал, но, узнав об этом, политрук одобрил: «Правильно, Денисович. Эта и есть чувство партийности».
Выполнив в первый день три нормы, Федорчук решил проверить выработку у других. А потом уже ходил ежедневно. От его мрачного «Скильки», а еще больше от его помощи батарейцы тушевались. Цифры — норма, полторы — произносились виновато и робко. На невыполнившего нормы Федорчук долго смотрел тяжелым взглядом, укоризненно качал головой и тихо вздыхал? «Эх ты!» Это было страшнее всяких осуждений и взысканий. И сам брался за кирку и лопату.
Отношения между бойцами ухудшились. Первым обратил на это внимание Новожилов. Он пришел к Бурлову.
— Товарищ старший политрук, нужно что-то делать. Бойцы начинают сторониться друг друга. По ночам друг за другом поглядывают. Вчера не спалось, гляжу, Савчук поднялся и пошел на двор. Не успел выйти, а дневальный толкнул Зайцева и кивает на дверь. Тот в валенки — и из землянки. Думаю, пойду взгляну. Выхожу — стоит Зайцев за углом в темноте. Спрашиваю: «Ты чего?» — «Да на двор захотел». Говорю: «Места не знаешь? Неловко так, других учить должен». Оробел и выложил: каждую ночь, говорит, за Савчуком смотрим. Да и за другими тоже. Объяснил я, что это не нужно, и прогнал его в землянку.
— Да, Петр Семенович, мнительность для нас вредна, — задумчиво подтвердил Бурлов. — А как думаете, что нужно предпринимать?
— Думать тут можно одно: разъяснить, научить народ нужно. Это ясно. А вот как полезней: поодиночке или всех собрать.
По-моему, Петр Семенович, лучше говорить совсем народом, — сказал Бурлов. — Соберемся для беседы. Передай коммунистам.
— Есть, товарищ старший политрук! — вставая, ответил Новожилов. — Разрешите идти?
— Больше ничего нет? Как Селин?
— А он у вас не был? — спросил Новожилов. — Собирался с утра зайти… Во всем себя винит: «Не спи я на дежурстве, говорит, ничего этого не было бы». Вины не умаляет и от ответственности не бежит. Людям в глаза смотреть стыдится. На что Федорчук злой на слова стал, а и тот жалеет. Нужно бы поддержать его.
— А не рано ли?
— Это уж вам виднее, товарищ старший политрук.
— Подумаю. Да, отделение-то принял?
— Принял, товарищ старший политрук, и доложил старшему сержанту Ошурину. Селина просил бы оставить в отделении на моей должности. Беды в этом нет, да и просится. Парнишка он дельный. Помогать будет.
— Это можно, — согласился старший политрук.
9
По приказу начальника харбинской военной миссии белогвардейский центр направил в распоряжение майора Танака двух опытных агентов: бывшего есаула Рябоконя, дородного, двухметрового роста, и сухого юркого маршрутника Золина. Каждый из них имел на счету несколько диверсий, с начала войны оба выполняли особо важные акции.
Рябоконя отправили в Новоселовку первым. Золина, для конспирации, задержали на два дня. На третий день утром его пригласили в штаб главнокомандующего белогвардейскими отрядами — к Карцеву.
— Слушайте и запоминайте, — медленно проговорил Карцев, задыхаясь от приступа астмы. — Японская разведка поручает вам доставку в Уссурийск взрывчатых веществ и некоторых других сюрпризов, содержимое которых для вас безразлично. Получать их будете в Новоселовке на квартире фельдфебеля Алова. Явка — в Уссурийске у Белозерского. Первая встреча с ним — на вокзале около выхода, по нечетным числам в семь вечера. У связного должен быть перевязан правый глаз. Пароль: «Не устроите ли переночевать?» Ответ: «Этим занимается комендант!» Агентов подбирать из Новоселовского диверсионного отряда и менять каждую ходку. Вам лично у Белозерского не появляться и с ним не встречаться. К концу этого месяца все доставленное в Новоселовку должно быть переброшено через границу. В противном случае… — Карцев пожевал губами. — Впрочем, господин Золин, вас предупреждать не приходится… Вот пакет. С ним явитесь к господину Танака.
В Новоселовку Золин прибыл в воскресенье вечером. Продрогнув за дорогу и чувствуя ломоту в ногах, он спрыгнул с саней около дома Алова.
В светлой большой горнице за простым столом, накрытым белой скатертью, в расстегнутом старом кителе сидел хозяин дома, а около окна — изрядно охмелевший и сердитый казак Гулым. На столе стояла бутылка чуринской водки «медведь» и миска с солеными помидорами. При входе Золина Алов вскочил, вытянулся по-военному и подобострастно произнес: